— Это, вероятно, был какой-нибудь из нынешних софистов, — сказала Эльпиника. Я никогда не любила Перикла, да и как могла бы я любить соперника моего дорогого брата, но теперь он сделался для меня отвратительным, с тех пор, как стал игрушкой в руках Фидия, Иктиноса, Калликрата и всех этих, которые сейчас поднимают такой шум и отодвигают на задний план людей, имеющих действительные заслуги. Можешь себе представить, что в то время, когда эти люди работают на вершине Акрополя, благородный Полигнот, этот прекрасный художник, которого так ценил мой брат Кимон, не имеет заказов!
Некоторое время Эльпиника жаловалась на новые порядки, затем встала, чтобы идти. Телезиппа проводила ее до перистиля. Там они обе разговаривали, как обыкновенно разговаривают женщины, которые при прощании не могут найти последнего слова.
Они стояли перед самой дверью, вдруг эта дверь отворилась, и в дом вошел юноша.
При появлении мужчины, обе женщины, по афинскому обычаю, хотели закрыть себе лицо, но не могли пошевелиться от изумления: перед ними стоял юноша замечательной красоты, к тому же, прежде чем Телезиппа успела опомниться, он спросил: дома ли Перикл и может ли принять гостя.
— Моего мужа нет дома, — отвечала Телезиппа.
— Я очень счастлив, что могу приветствовать его супругу, хозяйку дома. Я, — сказал юноша, как будто нарочно делая резкое ударение на имени, — Пазикомб, сын Экзекестида из…
Он не решился сказать «из Милета» так как одного взгляда на обеих женщин, было достаточно, чтобы понять, что название веселого Милета не доставит ему здесь ласкового приема. Наименьшее подозрение мог он возбудить в том случае, если бы явился из строгой своими нравами Спарты… Поэтому он сказал:
— Я, Пазикомб, сын Экзекестида из Спарты. Отец моего отца, Экзекестида, Астрампсикоз был другом отца Перикла.
Когда Эльпиника, принадлежавшая к партии друзей спартанцев, услышала, что юноша из Спарты, она была в восторге.
— Приветствуем тебя, чужестранец, — сказала она, — если ты происходишь из страны добрых нравов. Но кто была твоя мать, если ты, отпрыск суровых спартанцев, родился таким стройным красавцем?
— Да, я не похож на своих единоплеменников, — отвечал юноша, — и в Спарте меня тайно держали в женском платье, но несмотря на мою кажущуюся слабость я не дрожал ни перед кем, кто желал бы помериться со мной силами. Но ничто не помогало — меня постоянно считали за женщину. Это мне надоело и я, чтобы избавиться от насмешек, решил отправиться в чужую страну и возвратиться в суровую Спарту возмужавшим, а до тех пор, я желаю заняться в Афинах искусствами, которые здесь процветают.
— Я познакомлю тебя с благородным Полигнотом, — сказала Эльпиника, — я надеюсь, ты живописец, а не один из тех каменщиков, которыми кишат нынешние Афины?
— Да, я не учился искусству ваяния, — отвечал юноша, — но в живописи, мне кажется, я кое-что понимаю.
— Как понравились тебе Афины? — продолжала Эльпиника, — и понравились ли тебе их обитатели?
— Они понравились бы мне, если бы были все так любезны, как те, с которыми боги дали мне встретиться сейчас в этом доме.
— Юноша, — с восторгом вскричала Эльпиника, — ты делаешь честь своей родине! Ах, если бы наша афинская молодежь была так вежлива и скромна! О, счастливая Спарта! О, счастливые спартанские матери, жены и дочери!
— Правда ли, — спросила Телезиппа, — что спартанские женщины самые прекрасные во всей Элладе, я часто слышала это?
Казалось, этот вопрос не доставил юноше большого удовольствия. Его ноздри слегка вздрогнули, и он не без волнения, хотя небрежным тоном, отвечал:
— Если резкость и грубость форм и женская красота одно и тоже, то спартанки первые красавицы, если же изящество и благородство решают вопрос, то первенство следует признать за афинянками.