В это время к ним подошел Гиппоникос и пригласил Перикла и Аспазию принять участие в обеде, которым он хотел на следующий день достойно отпраздновать победу.
Начало уже смеркаться, когда Перикл расстался с Гиппоникосом, Софоклом и Аспазией. Задумчиво шел он домой, думая об Аспазии, повторяя в своем сердце то, что она говорила и отдавал ее словам справедливость. Любовь не должна быть цепями! Рабское иго не должно существовать ни для Аспазии, ни для него самого!
«Ты можешь пойти к Теодоте», — говорил он себе. «Может быть, не следует слишком привязываться к одной женщине».
Он вспомнил о записке коринфянки и о рабе, который ждал его под колоннами Толоса. Сообщенное ему Теодотой, конечно, уже было объяснено Софоклом, но, может быть, она хотела сказать ему еще что-нибудь и он пошел к колоннам Толоса.
Раб повел его пустынными переулками до ограды сада и остановился у маленькой калитки, которую собирался открыть.
Перикл стоял у дома Теодоты; он мог войти, никто не видел его. Вдруг он подумал, что не имеет ни малейшего желания разговаривать с Теодотой. Он сказал рабу, что должен отложить свое посещение. Тот с изумлением посмотрел на Перикла.
На небе взошла Луна; яркий свет ее отражался в морских волнах и освещал вершины гор. Воздух был теплый и мягкий. До Перикла донеслись звуки хора:
«О, всепобеждающий Эрот!» — где-то вдалеке юноши пели отрывки из полюбившейся трагедии. Новое беспокойство возникло в душе Перикла при мыслях об Аспазии. Он не забыл Софокла и Гиппоникоса и полученных ими лавров. Продолжительный мир начал казаться ему бесцветным, давящее чувство охватило его. Ему казалось, что он должен собрать войско и флот и стремиться к блестящим победам. Он дошел до театра Диониса. Мертвое молчание царствовало в громадном театре, который днем был полон пестрой, оживленной толпой. Перикл бросил взгляд на театр, на ярко освещенную луной вершину Акрополя. Морщины на его лице разгладились, грудь стала дышать свободнее, он чувствовал себя окруженным дыханием бессмертной жизни.
Глава IX
Гиппоникос, сделав все возможное, чтобы придать как можно больше блеска и роскоши своему празднеству, не успокоился до тех пор, пока Перикл и Аспазия не согласились принять в нем участие.
Едва появились гости, Гиппоникос начал демонстрировать им роскошь своего дома. Он показал свои покои, сады, бани, свою домашнюю арену для борьбы — гимназиум, пруды с рыбой, своих благородных коней, собак, редких птиц, боевых петухов; надгробный памятник, поставленный его умершей любимой собаке. Он говорил, что его дом настоящая гостиница, полная гостей, каждый день он кормит у себя за столом дюжину приживал.
Эти молодцы, — сказал он, — до такой степени отъелись, что мне жаль, что я не могу показать их вам. Но сегодня у меня за столом только выдающиеся люди.
Некоторые из гостей осведомились о его супруге. Гиппоникос отвечал, что она чувствует себя не совсем хорошо, и он не желает нарушать ее спокойствия. Весь свет знал, что он жил с этой женщиной только для того, чтобы навешивать на нее драгоценные каменья, наряжать ее в богатые платья и возить по улицам в экипаже, запряженном породистыми лошадьми, для другого он, по новой моде содержал чужеземную подругу; говорили, что его расположением пользовалась и небезызвестная Теодота.
Своего наследника, сынишку Каллиаса, он также не показал гостям, говоря, что недавно послал его в Дельфы, чтобы мальчику обрезали там волосы и, по древнему обычаю, принесли их в жертву Аполлону.
У него была и дочь Гиппарета, красотой и характером, которые он не мог нахвалиться и которую, по-видимому, очень любил.
Этот ребенок, — говорил он, — вырастет и превратится в прекраснейшую из всех афинских девушек, так что трудно будет найти для нее достойного жениха. Что касается красоты, то, во всех Афинах, я не знаю ни одного мальчика, который обещал бы, став юношей поспорить красотой с этой девушкой, разве только твой воспитанник, Перикл, маленький Алкивиад. А по летам они подходят друг другу. Но кто знает, какую судьбу готовят боги этим детям, когда они вырастут! Что ты скажешь, Перикл? Впрочем, поговорить об этом у нас еще будет время.
Гиппоникос провел своих гостей в большую, прекрасно убранную столовую. Здесь были расставлены скамьи, на которых гости должны были возлежать за обедом. Разложенные всюду ковры были богаты и красивы, точно также как и круглые подушки. Посуда была серебряная и золотая, привлекавшая взгляд прелестью своих форм. Стены были расписаны сценами изображавшими похождения бога любви. Но более всего заслуживал внимания пол: казалось он был заставлен богатым угощением: вазами в которых лежали всевозможные фрукты, кубками с вином, блюдами с различной снедью; все это было искусно изображено на нем разноцветной и тонкой мозаикой. Напротив входа в комнату стоял, украшенный цветами, жертвенник, на котором тлели благоухающие угольки.