– Боже, как банально, – закатила глаза я.
– Как будто монастырь – не банально. Молишься, псалмы поешь и делаешь вид, что проживать жизнь в четырех стенах – это нормально. Ты создана для другого и прекрасно знаешь это.
– Угу. Для секса и гамбургеров? – хмыкнула я.
– Да хотя бы. Секса, гамбургеров, чтобы бегать в бикини по пляжу, пить «Пинаколаду» с зонтиком, играть на гитаре, красить волосы в разные цвета, есть кексы с марихуаной в баре на Тенерифе, сделать татуировку на заднице, носиться на машине с опущенными окнами, визжать на аттракционах, плакать над грустными фильмами, смеяться над своими юношескими фотографиями, петь караоке в три часа ночи…
Он подлил нам вина и продолжил:
– Это не все. Еще снимать дурацкие видео в «ТикТоке», собирать деньги на спасение белуг, ходить на вечеринки в бесстыдно коротких платьях, написать книгу, открыть выставку карикатур в городской галерее, слушать Лану Дель Рей в саду в гамаке, подставляя лицо летнему солнцу, покупать дорогие туфли, пить дешевое вино, печь по утрам блинчики тому придурку, которому повезет стать твоим парнем, возлюбленным…
Гэбриэл чокнулся со мной бокалом и, видя, что я не спешу его перебивать и слушаю, как зачарованная, закончил:
– Смотреть с ним перед сном стендапы Рики Джервейса, объедаясь мороженым, проводить каждое лето на берегу океана, завести пять собак, выучить все созвездия на небе, купить сноуборд и коньки, прыгать со своими детьми на батуте, печь баклажаны на гриле… Подожди, – он возвел глаза к потолку, – я забыл кое-что очень важное. Что-то очень, очень важное… Ах да, пончики из Offbeat. Пальчики оближешь.
Пару секунд я просто смотрела на его лицо, задыхаясь то ли от внезапной сентиментальности, то ли от раздражения. Захотелось ответить что-то резкое, что-то вроде «Это список из журнала “Гламур” для тех, у кого кризис среднего возраста?»
Но хватило духу признать, что мой сарказм будет всего лишь защитной реакцией. В сказанных мне словах было слишком много эмоций, жизни и страсти. Это был «список счастья», а в счастье я больше не верила.
Змеям оно не нужно. Змеям нужно, чтобы на них просто не наступали.
– Мне нравится то, каким ты видишь мир, – наконец сказала я. – Жаль, что я вижу его иным…
– Каким видишь его ты? – спросил он.
– Гладиаторской ареной, где выживает самый сильный и жестокий. Где льется кровь, хрустят кости, юные и красивые расстаются с жизнью, а те, кто мог бы остановить это, хлопают в ладоши и орут «еще!». Где человеческая жизнь ничего не стоит. Где смеются над тем, у кого мягкое сердце и чистая 0-совесть. Где все можно купить и продать, а за то, что якобы не продается, нужно просто предложить больше – и оно твое. Где человек, мечтающий о мире и любви, в итоге оъъъъъъъъъъъказывается искалеченным и изуродованным… – Я отвернулась, пряча лицо.
– Ты по-прежнему красива, Кристи.
– На моем лице такой слой косметики, что родную кожу придется откапывать лопатой. Сегодня перед сном я смою все это, и завтра утром ты не узнаешь меня. Синяки еще не везде сошли и кожа местами желто-фиолетовая. Правый глаз до сих пор не полностью открылся, без косметики это будет видно. И еще следы от швов на лице. Их постарались сделать незаметными, но…
Голос предал меня, и я замолчала, утерла рукавом нос. Гэбриэл шагнул ко мне, откинул волосы с моего плеча и заставил повернуться. Его руки обняли меня, обвили меня. Было странно стоять к нему так близко, но эта близость не вызывала дискомфорт. Наоборот – чувство покоя.
– Дурочка, ты слышишь, что я тебе говорю? Ты по-прежнему красива, и дело не в косметике. Ты едва выжила, но до сих пор можешь улыбаться. Ты прошла через ад, но по-прежнему переживаешь о том, как выглядишь. Тебя чуть не убили, но сегодня ты пьешь вино и даже немного шутишь. Тебе должно быть на все плевать, но ты все же переживаешь о моем благосостоянии и боишься, что я обеднею, если открою еще одну бутылку вина. Ты должна всех ненавидеть, но ты уже любишь мою сестру. Ты по-настоящему красива, потому что до сих пор способна на все это.
Я обняла его в ответ, черпая энергию в его близости. Мне нужны были эти слова, мне нужны были эти прикосновения, чтобы снова почувствовать себя живой. Чтобы чувство, что я никто и ничто, оставило меня хотя бы на минуту. Чтобы мир хотя бы на мгновение перестал быть таким, каким видела его я, и стал таким, каким его видел Харт.
Он в ту ночь уступил мне свою спальню, сам лег на диване в гостиной. Одолжил мне одну из своих футболок, в которую я с удовольствием переоделась, так как вечернее платье, сшитое из жесткого, холодного полиэстера, больше напоминало орудие пыток, чем одежду, а пижаму из отцовского дома я не взяла. Моя голова утонула в подушке, и я закрыла глаза. Во всем мире – во всем огромном мире – сейчас не было иного места, в котором я бы хотела оказаться.