Он привстал на локте, посмотрел на меня, сдвинув брови:
– Я никогда не попросил бы тебя сделать это.
– Правда?
Харт помолчал, подбирая слова, потом сказал:
– Разве это не чудо, что этот ребенок выжил после всего, что с тобой сделали? Словно всем назло. Только представь, насколько бесстрашна и упряма эта маленькая пылинка. Тебя чуть не убили, а она вцепилась в тебя и терпела вместе с тобой, – сказал он. – И еще… Ведь это не плод изнасилования или случайная беременность от первого встречного. Это ребенок человека, о котором ты грезила с юных лет. Не важно, что ты испытываешь к Стаффорду теперь. Важно, что ты будешь любить своего ребенка, Кристи. И никто, ни я, ни кто-либо другой не вправе становиться между тобой и твоим сыном или дочкой. Вот что я думаю.
Я отвернулась, утирая слезы. Я достаточно плакала в своей жизни, но еще никогда от того, что кто-то любил меня так сильно, что ставил мои интересы выше собственных. И от того, что он сохранял человечность и ясную голову даже на этой тонущей лодке, в которой мы все оказались. И от того, что он решил остаться со мной в этой лодке, а не махнул рукой и выкинул за борт.
– Но об одном ты должна помнить. Этот ребенок навсегда свяжет тебя со Стаффордами. И с Дэмиеном, в частности.
– Нет, – резко сказала я. – Стаффорды сами по себе, а я сама по себе.
– Ты не собираешься сказать ему?
– После всего, что он сделал? Даже не подумаю.
– Он все равно узнает.
– И что тогда? Заявит на него права? Захочет быть частью моей жизни? Скажет, что, вернись он в прошлое, и он поступил бы иначе? – нервно рассмеялась я. – Тогда я просто покажу ему свои фотографии из больницы, которые сделали следователи. Пусть посмотрит. Или шрамы на моем теле. Или вот эти три пальца, которые больше не работают. Я была готова на все, чтобы спасти его. На все! А что он сделал для меня? Ничего. Даже хуже: остановил Тайлера, когда тот пытался защитить меня. Он стал соучастником, Гэбриэл! Он позволил отцу искалечить меня…
Харт привлек меня к себе, пытаясь утешить. Я прижалась к нему, черпая силу в его объятиях.
– Мой ребенок не породнит меня со Стаффордами. Наоборот, он будет напоминанием об их истинном лице и об их истинной природе.
К машине я шла послушно, как шелковая. Харт был доволен. Шлепнул меня по заднице, когда я садилась в салон. Мой чемодан валялся у обочины как свидетельство того, что жизнь может развернуться на сто восемьдесят градусов в любую минуту. Гэбриэл забросил его в багажник, и мы поехали домой. Домой – о, что это было за волшебное слово…
Солнце почти село, утонуло в сумеречных чернилах. Впервые за последние три дня на сердце было легко. Хотелось петь самые дурацкие, нелепые песни, танцевать со всеми подряд и забыть все обиды – выбросить их в воду, развеять по ветру, закопать в песке…
Напоминание о нашей ссоре осталось лишь одно: полнейший хаос в гостиной на первом этаже. Пол был усеян осколками посуды, что прежде стояла на барной стойке; стеклянный журнальный столик был перевернут, и зеркало в ванной треснуло паутиной. И еще я увидела несколько капель крови на кафеле.
Я повернулась к Гэбриэлу, разглядывая его, и лишь тогда заметила ссадины на его костяшках: он разбил себе руку после моего ухода. Скорей всего, грохнул кулаком по зеркалу в ванной…
– Ерунда, – ответил он, читая все в моем взгляде. – Мне просто нужно было… выпустить пар. Только не вздумай убирать все это, я сам…
Тысяча слов вертелась на языке, но кроме «ох» я так ничего и не смогла вымолвить. Весь этот беспорядок был словно отражением силы его чувств ко мне. И силы боли, что я причинила…
– Мне так жаль, – повторила я в сотый раз.
– Кристи, это всего лишь посуда, – усмехнулся он, касаясь моей щеки.
– Я не имела в виду посуду…
– А что, зеркало? – отшутился он, прикидываясь, будто не понимает. – Оно тоже ничего не стоит. Так что тебе правда больше не за что извиняться.
Анджи позвонила мне, не выдержала мук неизвестности. Я рассказала ей, что наши с Гэбриэлом отношения, которые я заранее похоронила, вдруг взяли и ожили. Вышли из пещеры, как Лазарь. Она прилетела через двадцать минут с горой свежеиспеченных булочек. Сказала, что только эти булочки, которые она пекла весь день, и спасли ее от помешательства.
Анджи собралась домой, когда совсем стемнело. Набросила куртку, выдала мне снова порцию крепких объятий и была такова. Но не прошло и пяти минут, как она вернулась в дом, распахнув входную дверь плечом и шумно ввалившись внутрь.
– Мне жаль, прости, прости, – повторяла она и тащила за руку внутрь какого-то мужика в черной куртке, в котором я тут же узнала своего брата. Из носа Сета текла кровь и капала на воротник. Он тихо матерился, зажав нос и закинув голову.