— Спасибо!.. — она прямо просияла. Белозубая добрая улыбка делала ее простенькое личико чудесным, таким, от чего мужские сердца тают.
— Знаете что? Будет время, заходите ко мне в гости. Чайку попьем, поболтаем по-дружески. Годится?
— Можно… — Катя зарделась, но видно было, что зайти хочется.
— Решено! Я на шестом этаже нахожусь, шестьсот четвертая. Милости прошу…
Произнося все это, я краем уха зацепил какую-то нехорошую движуху в районе дальнего корпуса академии. И здесь чуйка, только другая, сработала сразу. Вскрики, топот — все это тревожное, так не бывает по-хорошему. И тут же раздались два негромких хлопка. Совершенно безобидные звуки, словно новогодняя хлопушка. Два подряд, и секунд через пять — третий.
Я бросил взгляд влево и увидел, что во вторую арку сбоку выбежала крупная мужская фигура и со всех ног пустилась бежать в нашу сторону.
Конечно, как опытный спецслужбист, я вмиг смекнул, что к чему.
— Катя! Прячься! — крикнул я вполголоса, но так свирепо, что она обалдела. Застыла. Я бросился в палатку, схватил Катю за руку, развернул и с силой пригнул вниз, практически повалил. И навалился сверху, обхватил руками, защищая девушку от опасности. Хорошо, что здесь имелся чистый деревянный настил.
Суббота, народу совсем немного, я отчетливо слышал топот бегущего человека. Тот приближался. Я инстинктивно обнял Катину голову, ощутив, как Катя вдруг совсем стихла, и опять-таки точно угадав в этом не страх, а женский столбняк, что часто приключается с этими созданиями, когда их впервые обнимает мужчина, который им сильно нравится.
«Ага, голубушка…» — успел подумать я.
И тут издалека донесся заполошный женский взвизг и неразборчивые вопли. А топот свернул в сторону общаги.
Палатка была собрана небрежно, и между правой и задней стенками от ветерка образовалась щель шириной сантиметров пятнадцать-двадцать. В эту самую щель я и увидел бегущего человека.
Это был высокий мощный мужчина спортивного вида в самой расхожей одежде: кроссовки, джинсы, серая куртка. Он подбежал тоже к самой рядовой машине: «восьмерке» светло-бежевого цвета, которую я то ли не заметил, когда шел, то ли ее тогда там не было. Мужчина прыгнул на переднее пассажирское сиденье, и не успел еще захлопнуть дверцу, как авто со взвизгом резины об асфальт рвануло прочь, свернуло влево, и только его и видели. Слышен был удаляющийся вой мотора.
Между нашими общагами и спорткомплексом можно было проскочить окольными тропами — правда, не на Рязанку, а на улицу Хлобыстова, но это несущественно.
Я ослабил хватку, но еще не поднялся. Катя послушно млела подо мной.
— Ты видела? — негромко спросил я.
— Того мужика? Который бежал? — ответила она шепотом.
— Да.
— Видела, понятно. Так вот: никому ни слова, уразумела? Ничего не видела, не слышала… Хотя не слышать невозможно, ладно. Топот, рев мотора… Но видеть ничего не видела. Поняла⁈
— Да, — кротко согласилась она. — Но почему?
— Потому что я сам знаю, к кому идти и чего говорить. Это мое дело. Ясно?
И встал. Катя тоже поднялась.
Истеричные женские крики вроде бы стихли, но теперь с той стороны доносился разрозненный многоголосый гомон.
— Итак, Катерина! — внушительно сказал я. — Еще раз: что слышала, то слышала, но не видела ничего и никого.
Она кивнула.
— Ладно. А я пойду посмотрю, в чем там дело.
И двинул в сторону шума. Там уже растерянно топтались какие-то люди, а еще пара человек спешила в ту сторону, инстинктивно сутулясь, как это бывает, когда человек встревожен.
Я тоже поторопился, и уже на подходе различил женские восклицания:
— Ужас! Ужас! Среди бела дня!..
— Ну, чего там ужас, — солидный мужской голос. — В какое время-то живем… Сейчас это нормально!
Не знаю. На мой взгляд это ненормально везде, даже на войне. Вернее, там-то как раз нормально, но сама война — вопиющая ненормальность.
Здесь было небольшое крыльцо — один из непарадных входов в Академию. И на ступеньках этого крыльца вниз головой распростерся мужчина, одетый «дорого-богато». Мертвый, естественно.
Покойник был в расстегнутой кожаной коричневой куртке с меховым воротником, в темно-сером шикарном костюме, в черных лакированных ботинках. Белая рубашка, галстук. Вместо левого глаза на лице зияла жуткая кровавая размазня.
— Какой ужас! Нет, какой ужас! — никак не мог угомониться женский голос.
А я вдруг понял, чей труп вижу…
Глава 8
ГЛАВА 8
Это ведь не кто иной, как председатель профсоюзного комитета нашего вуза.
Это было и в «прошлой жизни». Точно! Не помню дату, но именно вот осень девяносто пятого, незадолго до того, как в нашу жизнь ворвалось несчастье. Тогда я не свидетелем не оказался, но событие-то громкое, оно всколыхнуло всю академию, поднялись всяческие пересуды. Причем лейтмотив не был сочувственным, а нашлись и те, кто открыто злорадствовал: за что боролся, на то и напоролся!.. Я от этого был далек: в принципе не люблю мстительности, хотя бы и абстрактной. Справедливость — да, пусть и жесткая. Но не злопамятность.