Так прошло больше часа. Наконец Павел Трофимович прекратил свои расспросы откинулся на спинку стула, помолчал и сказал, так сказать, в заключение:
— Что же Юлия Сергеевна. В принципе я удовлетворен нашей беседой. Сопоставив предварительно конечно все известные мне факты, я прихожу к выводу, что в вашем лице мы имеем дело с реальным феноменом. Судя и по вашим словам, и по данным так сказать объективного контроля не может быть и речи ни об обмане, ни об самообмане. В отличии от Германа Валентиновича и вашего друга Саши мне все же легче поверить в ваши слова поскольку за время работы под началом Глеба Ивановича Бокия мне приходилось сталкиваться с людьми вашего Юлия Сергеевна типа. Да и потом тоже. Хотя прямо скажу вам, что у меня в ходе беседы с вами возникло убеждение в том, что вы, пожалуй, одна из самых не обычных из тех обладательниц и обладателей парапсихологических способностей, что встречались мне за мою весьма не короткую жизнь. А темой этой я интересуюсь уже большее шестидесяти лет. Собственно, это одна из причин почему я попал под начало Бокия. В его отдел, а потом и в спецгруппу.
— Одна из причин? А какая еще причина или причины привели вас под начало этого самого Бокия? — нахально влез в разговор я.
— Криптография. И не только криптография. Видите ли молодой человек, Глеб Иванович был очень как бы это сказать не стандартным и очень необычным человеком. Этим он очень заметно выделялся в среде чекистов двадцатых годов, а ведь в их рядах было очень, много совершенно уникальных людей. Я видел и общался со многими из них. Так вот Глеб Иванович мало того, что сам был не обычным человеком, он очень остро ощущал нужную ему для дела необычность и в других людях. Видимо, что-то такое ощутил он и во мне раз привлек меня к работе вначале в своем отделе. А затем и надо сказать, что очень быстро и в спецгруппе при этом отделе. Но говорить подробно об этом еще не настало время.
— Как же вы избежали репрессий Павел Трофимович? — спросила Заварзина, — ведь Бокий был расстрелян в тридцать седьмом. Я полагаю, что его сотрудникам тоже не поздоровилось.
— Видимо судьба, — Дмитриев развел руками, — скажу только, что на момент ареста и гибели Глеба Ивановича меня в Москве уже не было. Как и на самой территории СССР. Я в тот момент находился в длительной зарубежной командировке. Вернулся на Родину уже ближе к концу войны. Естественно, на Лубянке знали под чьим началом я начинал свою чекистскую карьеру, а посему наверху было решено отказать мне в полном доверии. Меня не посадили, но и не оставили в Москве. Можно сказать сослали в Величанск. Определили на службу в местное территориальное управление МГБ. В нем я и прослужил несколько лет. И вы знаете Величанск мне очень понравился. И город, и люди. Люблю российскую провинцию. Видимо потому, что сам из нее родом. Так что, выйдя на пенсию решил я оставить эту шумную Москву и поселится здесь в Величанске. И знаете не жалею. Прекрасный город и прекрасные люди, живущие в нем! Ну что еще кофе?
Павел Трофимович встал из-за стола и проследовал на кухню. Я взглянул на часы. Наша встреча длилась уже более полутора часов. Ранние ноябрьские сумерки за окном перешли уже в густую ночную темноту. Да ноябрь, короткий хмурый и сумрачный день и долгая глухая ночь. Ноябрьское небо почти всегда закрыто толстой пеленой облаков, в которых лишь изредка появляются разрывы и тогда землю освещают лучи тусклого солнца поздней осени.
Павел Трофимович наконец-то вернулся с кухни и вновь начал свои кофейные “церемонии”. По всему было видно, что он любит этот напиток какой-то особенной, трепетной что ли любовью. Мы выпили по второй чашке кофе с очень вкусным песочным печеньем, и я решил напомнить Дмитриеву о нашей общей с Юлией, а также и с дядей Германом проблеме с капитаном Тархановым.
— Павел Трофимович, — начал я, — у нас есть еще одна проблема. Некий капитан Тарханов из местного КГБ.