Сколько времени он тут находился? В этом кромешном мраке время для пленника почти остановилось. Ни луна, ни солнце не заглядывали в этот каменный мешок, где он мог сделать только пять шагов до уводивших к мощной двери узилища ступеней и назад, к выступу каменного ложа, на котором он спал, ел, лежал, гадая, какое сейчас время, вспоминая, предаваясь отчаянию, от которого хотелось выть, или злости, заставлявшей скрипеть зубами. Первое время ему оставляли свет – факел за дверью, на который он мог часами смотреть сквозь зарешеченное окошко, потом его лишили и этого. Кормили тоже все хуже, он слабел… И все-таки Мартин не сдавался, старался двигаться, не терять сноровку в надежде… На что он, собственно, надеялся? У него был только один выход отсюда – стать безвольным инструментом в чужих руках, ассасином, смертником. Некогда он избежал этой участи, теперь все повторилось. Так что же лучше – навсегда исчезнуть в подземелье Масиафа или погибнуть по воле человека, которого он ненавидел?
– Они ничего от меня не добьются, ничего, – повторял Мартин, устраиваясь на своем жестком ложе, пытаясь укутаться в остатки соломы, чтобы хоть как-то согреться, сохранить в своем изможденном теле немного тепла.
По тому, как в последнее время похолодало, узник догадывался, что уже настала зима. Значит, он тут уже два-три месяца. Он сперва отсчитывал дни по приходам двух стражников, приносивших ему еду. Явились – значит, прошел день. Но потом ему это стало неинтересно. И если одно время, устав от тишины и молчания, он пытался с ними разговаривать, то потом отказался – все равно они не отвечали. Были глухонемыми? Нет, скорее это были те из учеников Масиафа, которые не прошли полное обучение, не справились с испытаниями и навечно остались в горной крепости в качестве слуг. Но и слуги тут особые, вымуштрованные, они не заговорят с ним – так приказано, а приказы выполняются неукоснительно. Одно немного тешило Мартина: его охранники явно опасались пленника. И пока один из них убирал в камере, второй стоял на ступеньках, держа в одной руке факел, а в другой обнаженный палаш, чтобы пустить его в ход в любую минуту. Наверняка их предупредили, что узник по прозвищу Тень очень опасен. В этом никто не сомневался после той бойни, какую он учинил в Масиафе по прибытии.
Холодно, как же холодно!.. Мартин сжался, обхватив себя за плечи. Хорошо, что в этом мраке он не видит, в какое чудовище превратился: заскорузлые остатки одежды висели лохмотьями, отросшие волосы превратились в космы, как и борода, которой он зарос почти до глаз, ногти походили на когти хищной птицы. Как раз такие, чтобы вонзить в плоть подлезающих к нему крыс. И весь он худой, грязный, изможденный. В нем уже ничего не осталось от того блестящего воина, каким он был некогда. И все же он нужен Старцу Горы – Синану.
То, что его вернут Синану, было обговорено имамом с Ашером бен Соломоном, еще когда еврей забирал своего приемыша из Масиафа. Об этом поведал Мартину Сабир, когда вез его сюда.
Сабир! Ашер! Воспоминание о каждом из них вызывало в душе вспышку боли и удушающей злости. Мартин не должен их забыть. Как и всех остальных, кто лгал ему годами, кто его предал. И он с глухой ненавистью повторял в темноте их имена: Сабир, Эйрик, Иосиф, Руфь, Хама… Ашер! Они все отказались от него, выбросили, как ненужный мусор. Как падаль, в какую он тут превратился.
Во тьме узилища Мартин порой не понимал, спит он или бодрствует. И тогда он заставлял себя вспоминать былое.
«Гой! Варвар! Убийца, для которого нет ничего святого! Ты недостоин моей дочери!»
Это сказал человек, которого Мартин уважал и любил, которому был предан беззаветно. С которым надеялся породниться, ибо полюбил его нежную красавицу дочь. Так ему тогда казалось. Сейчас Мартин понимал, что кроме страсти к Руфи он испытывал желание найти пристанище, ему хотелось слиться с ее семьей, которая воспитала и приняла его… А потом предала.
Когда Мартин понял, что он ничто в их глазах, ярость ослепила его и он набросился на еврея Ашера… а очнулся связанным в трюме какого-то корабля. Разлепив веки, он различил сверху над собой дощатый настил, услышал поскрипывание покачивающегося корабля и понял, что находится на плывущем судне. Затем Мартин уловил запахи стоячей воды у килевой доски внутри трюма, в котором за какими-то тюками и бочками он и лежал. Мартин попытался приподняться, извиваясь в путах, – в голове сразу стрельнула боль, все вокруг поплыло, а живот скрутило от сильнейшего спазма. Едва он сумел повернуться на бок, как его мучительно вырвало. Но и потом, отдышавшись, он не мог отползти, настолько крепко был связан – веревки так врезались в тело, что конечности совсем онемели. Вскоре сверху раздались голоса и к нему кто-то спустился с палубы. Сквозь упавшие на глаза волосы Мартин увидел у своего лица чьи-то ноги в черных, расшитых алыми зигзагами сапогах с мягко изогнутыми носами. И понял, кто перед ним.