Иногда мне казалось, что он лично выбрасывает мои творения в мусорное ведро сразу после моего ухода.
Спустя несколько мгновений тягостную тишину переговорной нарушил очень смелый — или безрассудный — человек:
— Это что, избушка Бабы-яги?
Тот, кто заговорил, был лет двадцати пяти. Он выглядел новеньким — волосы песочного цвета аккуратно уложены, очки квадратной формы придавали ему вид молодого учёного. Я его раньше точно не видела, а в нашей компании новые лица запоминались быстро.
— Да, — ответила я с улыбкой, радуясь хоть какому-то интересу к моей выпечке, и спросила: — Хотите попробовать кусочек?
— С удовольствием! — обрадовался Квадратные-Очки с такой благодарной улыбкой, будто я предложила ему последний кусок хлеба в голодный год.
Я взяла поднос с тортом, обошла длинный стеклянный стол и подошла к нему. Торт был уже нарезан на аккуратные ломтики, так что молодой человек без труда снял с подноса большой кусок.
Когда я вернулась на своё место и села обратно, я почувствовала, как нога рядом с моей начала яростно дрожать. Чем дольше длилась острая, напряжённая тишина, тем сильнее сотрясалось всё тело на соседнем кресле. Михаил Сергеевич явно был не в восторге от происходящего.
Квадратные-Очки издал стон удовольствия, прожёвывая первый кусок:
— Это восхитительно! Боже, как же это вкусно!
Каждая пара глаз в зале моментально была прикована к парню, поедавшему торт. Сотрудники сидели на краешках стульев, будто смотрели триллер и ждали, когда выпрыгнет маньяк с топором. Атмосфера накалилась до предела.
— Вы сами это испекли? — спросил Квадратные-Очки, и в его голосе звучало неподдельное благоговение. — Честное слово, я такого ещё не пробовал!
Моя улыбка стала ещё шире. Мною овладело чувство маленькой победы оттого, что кто-то на работе наконец-то съел мой торт и по-настоящему оценил его.
Михаил Сергеевич наблюдал за мной. Если точнее, он не сводил глаз с моей улыбки, и в его стальных голубых глазах читался какой-то тёмный, почти опасный умысел. Такое выражение лица обычно предшествовало чьему-нибудь увольнению.
Солгала бы, если бы сказала, что мне не было страшно.
Моё сердце забилось чаще от такой близости к нему, от этого нависающего молчания.
Он был так близко, что его дорогой парфюм витал в каждой частице воздуха, которым я дышала. Он был так близко, что я чувствовала каждый импульс ярости, буквально волнами исходивший от него. Он был так близко, что ощущала, как его сильная, твёрдая нога дрожит от едва сдерживаемого бешенства.
— Екатерина Петровна, — хриплый голос прозвучал прямо у моего уха, заставив вздрогнуть.
Улыбка мгновенно исчезла с моего лица, когда я повернулась к нему и ответила:
— Да, Михаил Сергеевич?
Его тон стал почти звериным, когда он опасно прошипел сквозь зубы:
— Хватит ему улыбаться.
На моих губах не осталось и намёка на улыбку. Я почувствовала, как мой рот искривился в недовольную гримасу. Я скрипела зубами от возмущения его наглостью и полного отсутствия такта.
— Почему? — спросила я из чистого любопытства, хотя, возможно, стоило просто промолчать.
В ответ он ничего не произнёс. Ни единого слова. Ни звука. Он лишь хрипло промычал что-то нечленораздельное и демонстративно отвёл внимание от меня, уставившись в свои бумаги.
Квадратные-Очки между тем продолжал есть торт и снова издал стон наслаждения:
— Знаете, что, Катя? Думаю, вы должны выйти за меня замуж. Серьёзно. Кто так готовит, тот достоин кольца!
Я невольно расплылась в улыбке от того, как ему понравился мой торт. Наконец-то хоть кто-то оценил мои старания!
Все головы в зале снова синхронно повернулись в нашу сторону. Если точнее — в сторону моего начальника, ожидая его реакции.
Тишина в зале стала оглушительной. Напряжение в воздухе можно было резать ножом и намазывать на хлеб.
Я видела краем глаза, как вены на руке Михаила Сергеевича вздулись, когда он медленно, с леденящим спокойствием указал на молодого человека в очках квадратной формы.
— Вы уволены, — прозвучал его низкий голос сквозь стиснутые зубы, и в кабинете стало ещё холоднее.
Кусок торта с глухим стуком упал на стеклянный стол, когда Квадратные-Очки начал дрожать:
— Я-я простите... Я не хотел...
На лице Громова не было ни капли эмоций, что страшно контрастировало с его ледяным взглядом, когда он рявкнул на беднягу:
— Вон из моего здания. Немедленно.