Михаил Сергеевич ненавидел цвет. Всё, чем он владел, было либо чёрным, либо белым. Его офис напоминал чёрно-белую фотографию из прошлого века — никаких оттенков, никаких полутонов, никакой жизни. Именно поэтому я намеренно старалась носить как можно больше цвета, будто пыталась компенсировать всю эту монохромность одним только своим присутствием.
Мой макияж — изумрудные тени в сочетании с ярко-красной помадой — кричаще контрастировал с сине-розовым платьем и фиолетовыми колготками. Это было ярко и безвкусно, но это было моим личным протестом. Каждое утро я одевалась как попугай на параде, и мне это нравилось.
— Вы можете вернуться к своему столу, Екатерина Петровна, — произнёс Михаил Сергеевич хриплым голосом, даже не подняв взгляда от документов.
Думаю, если бы у него был выбор — оставаться немым всю жизнь и больше никогда не видеть ни одного человеческого лица, — он бы его принял без раздумий. Общение с людьми явно не входило в список его любимых занятий. Скорее, оно находилось где-то между походом к стоматологу и застреванием в лифте с болтливым соседом.
Вернувшись в свой угол комнаты, я повертелась в кресле и показала руководителю фигу под столом, чтобы он не видел. Детский жест, но он приносил мне странное удовлетворение. Я стиснула зубы и продолжила разбирать входящие письма, мысленно подсчитывая минуты до обеденного перерыва.
В тонированные двустворчатые двери кабинета раздался робкий стук, и моё сердце заколотилось в груди. Этот звук всегда предвещал беду.
Люди покидали этот кабинет либо без работы, либо без достоинства. А иногда — без того и другого одновременно.
Глава маркетингового отдела и мой очень хороший друг Матвей осторожно вошёл в комнату, будто ступая по минному полю.
Матвей был невысокого роста. Он всё ещё был выше меня, но это было ничто по сравнению с другим мужчиной в комнате. Михаил Сергеевич возвышался над всеми не только ростом — его присутствие будто высасывало воздух из помещения. Скромная комплекция Матвея и его вечно виноватое выражение лица делали его похожим на робкую мышь, входящую в логово голодного льва.
Чтобы не смотреть в глаза пугающему человеку, Матвей повернулся ко мне и слабо улыбнулся. В его взгляде читалась немая мольба о помощи.
— С тобой всё будет в порядке, — беззвучно сказала я ему, старясь вселить хоть каплю уверенности.
Побледневший глава финансового отдела беззвучно ответил, шевеля губами:
— Увидимся на той стороне.
Сатана, остававшийся сидеть за своим массивным чёрным столом, прочистил горло. Я никогда не слышала более угрожающего звука, и это было всего лишь покашливание. Казалось, даже воздух в кабинете застыл от этого звука.
— Михаил Сергеевич... — запнулся Матвей, с трудом выпрямляясь и заставляя себя посмотреть на руководителя.
В воздухе повисло тяжёлое молчание, которое можно было резать ножом.
Будучи лидером финансовой команды, Матвей обычно был болтуном. Он, как правило, был уверен в себе и открыт для общения. С его иссиня-чёрными волосами и широкой, ослепительно-белой улыбкой, он умел расположить к себе кого угодно. Никто не мог поссориться с этим милым парнем, у которого всегда находилось доброе слово для каждого.
Однако все находили Михаила Сергеевича пугающим. И дело было не только в его положении, деньгах и власти, хотя и это имело значение. Дело было в его ауре, которая мигала, как большой красный предупреждающий знак: «Опасно! Не приближаться!» Если тёмные, почти чёрные глаза и вечная недовольная гримаса не пугали тебя, значит, ты был смелее большинства смертных. Или просто безрассудным.
Матвей всё ещё ничего не говорил. Он просто замер на месте, как соляной столп, превратившийся в статую.
Я мысленно умоляла его сказать хоть что-нибудь. Я пыталась привлечь его внимание лёгким покашливанием, но он был слишком занят тем, что дрожал как осиновый лист на ветру. Бедняга выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание.
Матвей открыл рот, пытаясь что-то выдавить из себя. Никаких слов не вышло.
Вместо этого на безупречный белый мраморный пол хлынула фонтанная рвота.
Я прикрыла рот рукой, наблюдая за разворачивающейся сценой с ужасом и состраданием. Я также прикрыла рот, чтобы не подавиться при виде комковатой бело-зелёной жидкости на полу. Картина была не для слабонервных.
С этой минуты я дала себе клятву отказаться от овсянки на всю оставшуюся жизнь.
За столом выражение лица Михаила Сергеевича оставалось абсолютно бесстрастным, будто перед ним не человека вырвало, а просто пролили кофе. Его взгляд равнодушно скользнул к луже на полу, а затем обратно к бледному тощему парню. Затем он спокойно взял папку со стола и проигнорировал и состояние финансиста, и беспорядок на полу. Невозмутимость у него была поистине железная.