Он кивнул. Мы доели нашу похлёбку в тишине, но на этот раз она была мирной. Потом я собрала посуду и пошла к ручью помыть. Сумерки сгущались, и первые звёзды зажигались на небе, теперь уже не искажённые аномалией. Я стояла на коленях у воды, и чувство, переполнявшее меня, было таким сильным, что хотелось либо закричать, либо заплакать.
Внезапно я услышала шаги. Тяжёлые, неуверенные. Не Авадона. Я резко обернулась.
На краю нашего лагеря, вырисовываясь на фоне темнеющего неба, стояла фигура. Высокая, худая до истощения, закутанная в лохмотья, сквозь которые проглядывала странная, потускневшая ткань, похожая на ту, что носили стражи в Элирионе. В руках у неё был посох, но не для опоры — он был слишком прямым. Лица не было видно в глубоком капюшоне, но от всей фигуры веяло такой древней, леденящей усталостью, что по спине пробежали мурашки.
Авадон, сидевший у костра, поднялся. Он не принял боевую стойку, но всё его тело напряглось.
—Кто ты? — спросил он, и его голос прозвучал не как угроза, а как… вызов.
Фигура не ответила.Она медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом, сделала шаг вперёд, в круг света от костра. И тогда я увидела руку, сжимающую посох. Кожа была не серой, как у людей, и не перламутровой, как у Авадона в его воспоминаниях. Она была… полупрозрачной. Словно вырезанной из слабо светящегося льда. И сквозь неё просвечивали тёмные прожилки — не вены, а что-то иное.
— Эхо… — прошептала фигура. Голос был таким же, как её кожа — ледяным, безжизненным, но в нём дрожала какая-то невыносимая тоска. — Я… Эхо. Отзвук. Ты… ты тоже?
Она говорила на том же древнем наречии, что и Авадон, но я понимала суть. Авадон замер, его глаза расширились от шока.
—Ты… из моих? — спросил он на том же языке.
—Был. Теперь… нет. Теперь я — Эхо. То, что осталось, когда Песня… смолкла. Я не мог… не мог держать форму. Распадался. Бежал от света. От жизни. Нашёл это место… Тишину. Она… притупляла боль.
Она, вернее, ОНО, снова шагнуло вперёд, и теперь свет костра упал на капюшон. Там не было лица. Там было мерцающее, нестабильное поле, в котором на мгновение складывались черты, похожие на лицо Авадона, а потом расплывались, превращаясь в маску страдания.
—Я чувствовал… как тишина ушла. Кто-то… починил Источник. Зачем? — в голосе Эхо прозвучала не злоба, а растерянная боль. — Тишина была… милостью. Она не давала помнить. Не давала чувствовать эту… пустоту.
Я стояла как вкопанная, чувствуя, как страх сменяется странной, щемящей жалостью. Это было не чудовище. Это была трагедия. Живая, дышащая трагедия того, что случилось с его народом.
—Тишина убивала всё вокруг, — твёрдо сказал Авадон, но в его голосе не было осуждения. — Она была не милостью, а болезнью. Её нужно было остановить.
—Остановить? — Эхо издало звук, похожий на лёд, трескающийся под ногами. — Что останавливать? Всё уже… остановилось. Мы… остановились. Я не хочу… снова чувствовать. Это больно.
Оно подняло свою полупрозрачную руку, и я увидела, как из кончиков пальцев начинают стекать капли того же светящегося вещества, из которого оно состояло. Оно таяло на глазах, теряя форму.
—Не надо! — неожиданно крикнула я, выходя из тени. — Не уходи! Подойди к огню! Тепло… тепло, может, поможет?
Эхо повернуло ко мне свой не-лик. Мерцание на мгновение стабилизировалось, приняв черты изумлённого женского лица.
—Живая… — прошептало оно. — Ты… яркая. Шумная. Как… как было до… — оно сделало шаг назад, будто мой голос причинял ему физическую боль. — Нет. Не могу. Слишком… громко. Слишком… настоящее.
Авадон сделал шаг вперёд, но не угрожающе.
—Останься, — сказал он, и в его голосе прозвучала мольба, которую я никогда раньше не слышала. — Мы не одни. Ты не один. Мы можем… попытаться понять. Вместе.
Но Эхо уже отступало в темноту, его форма теряла чёткость, расплываясь, как дым.
—Вместе… — повторило оно, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме боли. Любопытство? Надежда? — Нет… слишком поздно. Я… забыл, как это. Но… спасибо. За то, что… попытались. И… извини. За тишину.
И оно исчезло. Просто растворилось в ночном воздухе, оставив после себя лишь слабый, холодный запах озона и невыносимое чувство потери. Не нашей. Его.
Мы долго стояли молча. Потом Авадон медленно опустился на камень у костра, уставившись в огонь. Его лицо было закрыто маской, но я видела, как дрожит его рука, сжимая колено.
—Он… оно… было реальным, — прошептал он. — Не сном. Не воспоминанием. Другой. И он страдал так… всё это время.
Я подошла и села рядом, не касаясь его.
—Ты не мог знать.
—Но я должен был! — его голос сорвался. — Я искал вину в себе. Я нёс её. А они… они просто мучились. В тишине. В забвении. И один из них был здесь, совсем рядом, и я… я даже не чувствовал.
—А теперь чувствуешь, — тихо сказала я. — И это больно. Но это… это тоже часть жизни, Кайлен. Не только радость от облаков-рыб. Но и эта боль. Ты не мог их всех спасти. Но ты спас этого. От тишины. Дал ему шанс… даже если он не смог им воспользоваться.