Рыба, лук и корешки, сваренные вместе в нашем единственном котелке, издавали такой божественный аромат, что у меня потекли слюнки. Это был не просто обед. Это был пир. Пир победителей. Не над миром, а над голодом, над отчаянием, над тишиной.
Мы ели, сидя на солнышке, и я думала, что вот оно. Вот этот момент. Тепло, еда, странный, но свой уголок мира, и он рядом. И больше ничего не нужно. Но внутри, в самой глубине, сидело это слово. То самое, огромное, страшное и прекрасное. Оно просилось наружу. Оно билось о стенки моего сердца, как птица о стекло. И я знала, что не смогу держать его в себе вечно. Потому что если сегодня всё может закончиться (а оно могло, с нами-то такое постоянно), то я не хочу уходить, не сказав.
Когда мы доели и помыли котелок, я не нашла в себе сил для обычной болтовни. Я просто сидела, смотрела на него, а он смотрел на небо, где высоко плыли редкие облака.
—Авадон, — сказала я тихо.
—Да, Ассоль?
И тут вся моя наглость, всё остроумие, все мои щиты из шуток и дерзости — рассыпались в прах. Осталась только я. Восемнадцатилетняя, напуганная, влюблённая девчонка.
—Я… я должна тебе кое-что сказать. И не смей перебивать. И не смей смотреть на меня так… так своим древним, всепонимающим взглядом. Просто слушай.
Он повернулся ко мне, его лицо стало серьёзным, внимательным. Он кивнул.
Я глубоко вдохнула,собираясь с духом, как перед прыжком в ледяную воду.
—Я знаю, что это безумие. Я знаю, что мне всего восемнадцать, а ты… ты старше, чем все эти скалы. Я знаю, что ты — эхо целого погибшего мира, а я — просто Ассоль. Которая выживает. Которая болтает. Которая иногда выкручивается. Но…
Я замолчала,глотая ком в горле.
—Но когда я с тобой, я чувствую… я чувствую, что я не просто выживаю. Я живу. По-настоящему. Даже когда страшно, даже когда больно, даже когда голодно. Потому что ты рядом. И ты учишься… учишься быть человеком. И я вижу, как это трудно тебе даётся. И я хочу быть рядом. Не чтобы учить. А чтобы… чтобы просто быть. Держать тебя за руку, когда тебе плохо. Слушать, когда ты захочешь говорить. Смешить тебя, даже если мои шутки дурацкие.
Я закрыла глаза, потому что смотреть на него больше не было сил.
—Я люблю тебя, Кайлен. Не Авадона. Не Разрушение. А тебя. Того, кто смотрит на облака и видит рыб. Кто учится шутить. Кто плакал вчера у костра. Я люблю тебя. И мне плевать, что это невозможно, что это глупо, что у нас нет будущего. У нас есть настоящее. Вот это. И для меня этого достаточно. Просто… просто знай.
Я закончила и сидела, сжав кулаки, готовая ко всему. К тому, что он замрёт. К тому, что уйдёт. К тому, что скажет что-то вроде «это мило, дитя, но…».
Но он не сказал ничего. Прошла секунда. Другая. Потом я почувствовала его руку на своей. Тихую, осторожную. Он взял мою ладонь и разжал пальцы, которые впились в кожу. Потом переплел свои пальцы с моими. Его рука была тёплой и твёрдой. И немного дрожала.
Я открыла глаза. Он смотрел на меня. И в его глазах не было ни жалости, ни растерянности, ни отстранённости. Там было… понимание. И что-то ещё, что заставило моё сердце забиться с бешеной силой.
—Я не знаю, что такое любовь, Ассоль, — тихо сказал он. Его голос был хрипловатым. — Моя раса… мы не любили так. Мы ценили гармонию. Уважали. Чувствовали долг. Но то, что я чувствую, когда ты рядом… это не гармония. Это хаос. Тёплый, шумный, живой хаос. Ты врываешься в мою тишину, и… я не хочу, чтобы ты уходила. Когда ты говоришь, я слышу не просто слова. Я слышу… жизнь. Ту самую, которую мы потеряли. И когда ты касаешься меня… я чувствую не просто прикосновение. Я чувствую, что я… здесь. Реально. Не сон, не воспоминание. Ты — моя точка отсчёта в этом новом, непонятном мире. И если это и есть любовь… то да. Я тоже. Люблю тебя. Насколько это возможно для такого, как я.
Он говорил медленно, подбирая слова, как будто говорил на незнакомом языке. И каждое его слово врезалось мне в душу. Я не могла дышать. Слёзы, предательские, горячие, потекли по моим щекам. Но я не плакала от горя. Я плакала от счастья. Такого острого, такого невозможного, что оно обжигало.