Она блефовала. Отчаянно. Ее Песнь не говорила ничего про газ. Но говорила про сложную систему пустот под полом. Этого было достаточно, чтобы посеять сомнение.
Торбин побледнел. Борк замер, его ярость боролась с инстинктом самосохранения.
—Ты врешь, — прошипел он, но уже без прежней уверенности.
—Конечно, вру! — весело согласилась Ассоль. — Я же стерва и воровка, как вы установили. Вам-то откуда знать? Может, там просто грунтовые воды. А может, и правда газ. Хотите сыграть в угадайку? Ставки высоки: ваша жизнь против моего ухода с двумя банками варенья и старой книгой. Неравноценно, я знаю. Я бы на вашем месте тоже обиделась.
Торбин медленно поднял руку.
—Отпусти ее, Борк.
— Что?!
—Отпусти. Она… не стоит того. Даже с вареньем.
Борк бурей эмоций боролся с собой. Наконец, он с силой плюнул и отступил.
—Вали отсюда. И чтоб я тебя больше никогда не видел!
— Обещаю, — Ассоль снова сделала театральный поклон, едва не уронив тяжелую сумку. — Было невыразимо… специфично. Надеюсь, вы улучшите ваш сервис к следующему визиту. Хотя, лучше не надо. Всего наименее плохого!
Она выбралась через лаз наверх, и, оказавшись в основном зале, уже не сдерживалась — побежала, спотыкаясь, наружу, в серый свет дня. Она бежала, пока не скрылась за первыми же руинами, затем сменила направление, петляла, запутывала следы, пока силы окончательно не оставили ее.
Она рухнула в узкую щель между двумя фундаментами, где ее не было видно, и просто лежала, тяжело дыша, прижимая к себе драгоценную, невыносимо тяжелую сумку.
И тогда ее накрыло. Сначала — истерический, беззвучный смех. Потряхивающий все тело. Она смеялась над своим наглым блефом, над рожей Борка, над глупостью всей ситуации. Потом смех перешел в сухие, надрывные рыдания. От страха, от напряжения, от одиночества, от абсурда этого мира, где приходится язвить и лгать, чтобы выжить.
«Молодец, героиня. Обозвала полуслепого хранителя склада и еле унесла ноги. Какая победа».
«Они живы. Я жива. И у меня есть варенье. Три победы сразу».
«Ты вела себя как последняя…»
«Как последняя, кто хочет жить. Да. Согласна. Лучше быть живой стервой, чем мертвой вежливой девочкой. Запомни это».
Она утерла лицо, размазав грязь, слезы и остатки крови. Открыла сумку, с благоговением вынула банку. Солнечные ягоды. Давным-давно, в мире солнца, такие росли на опушках. Она отковыряла ножом восковую пробку, зачерпнула пальцем темную, густую массу и отправила в рот.
Вкус был ошеломляющим. Сладким, терпким, с легкой кислинкой. Вкус утраченного лета, детства, которого не было. Она закрыла глаза, позволив этой сладости заполнить все внутри, на секунду заглушив горечь страха и язвительности.
Потом она спрятала банку, облизала палец и, прислонившись к холодному камню, стала листать украденную книгу. Страницы были пожелтевшими, с красивыми, хоть и потускневшими иллюстрациями растений и существ. Здесь были знания. Реальные, полезные. Как отличить ядовитый корень от съедобного. Какие мхи впитывают влагу. Повадки мелких тварей.
Она сидела в своей щели, закутанная в плащ, с банкой варенья и книгой на коленях, и впервые за долгое время чувствовала не просто пустую усталость выжившего. Она чувствовала нечто, отдаленно напоминающее… удовлетворение. Грязное, с горьким привкусом страха и оскорблений, но удовлетворение.
Она выжила. Не просто убежала. Она перехитрила, переговорила, переблефовала. Она использовала не только силу и магию, но и свое остроумие, как щит и как меч. И это, черт возьми, сработало.
«Мир хочет тебя сломать, Ассоль, — подумала она, глядя на иллюстрацию ядовитой, но прекрасной «ночной фиалки». — Он хочет, чтобы ты стала либо тварью, либо жертвой. Но есть третий путь. Путь колючки. Ты можешь быть ядовитой, неприятной, острой. И ты можешь выжить. И, может быть, даже иногда находить варенье».
Она усмехнулась в темноте. На этот раз усмешка, хоть и горькая, была искренней. Она спасла зайца. Она переиграла Темных. Она обвела вокруг пальца трех здоровенных мужиков. И у нее теперь была книга и сладкое варенье.
В этом проклятом, умирающем мире это было чертовски неплохо.