— Хватит трепаться, — сипит Костлявый. — Сумку. Оружие. Все, что есть. И можешь идти. Или не идти. Нам пофиг.
Я делаю вид, что задумываюсь.
—Так-так-так. Ваше предложение меня, конечно, заинтересовало. Особенно часть «можешь идти». Но есть нюансы. Видите ли, у меня в сумке лежит бесценный артефакт. Прямо сокровище. Одна книга. И банка варенья. Вы готовы нести ответственность за такой клад? Вы осознаете степень своей моральной и, что важнее, пищевой готовности к обладанию вареньем? Это вам не чью-то рожу ломать. Это тонкая материя.
Жила перестает хихикать. Он смотрит на сумку с внезапным жадным интересом.
—Варенье? Правда?
—Правда-правда, — киваю я. — Солнечные ягоды. Последние в мире, наверное. Облепленные сахаром и ностальгией. Вы даже представить не можете, какой это груз. Психологический. А вы, я смотрю, парни простые. Вам бы что? Мясо пожрать, кого-нибудь побить. Варенье – это слишком утонченно для вашей… гм… ауры немытого насилия.
— Заберем и варенье, — решительно говорит Костлявый. — И книгу на растопку сгодится.
— На растопку? — Я прикладываю руку к сердцу, изображая глубокую боль. — Вы сожжете знания? В этом мире, где и так уже все горит синим пламенем, кроме, собственно, костров? Да вы варвары. Неотесанные, тупые, с примитивными запросами гоблины в человеческой оболочке. У меня собака, если бы она у меня была, проявила бы больше уважения к печатному слову. И к варенью, конечно.
Мускулы делает шаг вперед, его кулаки сжимаются.
—Я тебе сейчас твою утонченную морду сделаю похожей на мое лицо.
— О, нет, только не это! — в ужасе восклицаю я. — Единственное, что у меня есть, это моя относительная симметрия! Я умоляю, проявите милосердие, вы же не животное! Хотя… — я прищуриваюсь, — судя по запаху, который несет от вашей прекрасной троицы, вопрос спорный. Вы там не мылись со дня Катаклизма, или это такой парфюм? «Запах Отчаяния с нотами грязи и немытого потного белья»?
Они переглядываются. Мой словесный поток, кажется, их слегка ошеломил. Они явно ожидали страха, слез, попыток бегства. А не лекции об этикете и парфюмерии. Это мое оружие. Заболтать. Ошарашить. Вывести из равновесия. Пока они думают, как реагировать на оскорбление их гигиены, я могу придумать, как свалить.
— Ладно, — говорю я, взяв сумку в руки. — Вижу, культурный диалог не сложился. Ваш уровень дискуссии вызывает у меня приступ черной меланхолии и желание быть где угодно, только не здесь. Поэтому я предлагаю гениальный план: я разворачиваюсь и ухожу. А вы делаете вид, что не видели никакого варенья и не слышали оскорблений в свой адрес. Все в выигрыше. Я – с целыми костями и вареньем, вы – с остатками своего достоинства, которых, впрочем, и так было чуть меньше, чем ничего.
— Ты никуда не уйдешь, — говорит Костлявый, и в его руке вдруг вспыхивает слабый, грязно-желтый огонек. Магия. Примитивная, грубая, но магия. Пиромант-самоучка. Чудесно. Теперь еще и пахнуть горелым буду.
Мое сердце начинает биться чаще, но я подавляю панику. Страх – это топливо для ярости. А ярость – для язвительности.
—Ого! Искры из пальцев! — говорю я с плохо скрываемым сарказмом. — Это вы в цирке раньше работали? Детей на днях рождения развлекали? «Смотрите, дядя Вася умеет жечь воздух и пугать девочек!» Очень впечатляет. Прямо как те Темные, что я на днях встретила. Только те хоть стиль имели. А вы… вы как дешевая подделка под злодея. Даже огонь у вас какой-то бледный, несчастный. Вам бы его подкормить, что ли. Или помыть. Может, от грязи он тухлый.
Огонек в его руке дернулся и стал чуть ярче от злости. Отлично. Злится. Значит, тупеет.
—Я спалю тебя вместе с твоим вареньем и умным языком!
—Ну, если спалите вместе с языком, то как же я буду восхищаться вашим могуществом в последние секунды жизни? — спрашиваю я. — Это несправедливо. Давайте по порядку: сначала вы меня спалите, а я, обугленная, но все еще остроумная, успею сказать что-нибудь едкое. Или наоборот. Или… знаете что? Давайте не будем.
Я резко швыряю сумку не в них, а в сторону, в густой ковер блестящего лишайника. Она приземляется с глухим стуком. Все трое на секунду отвлекаются на нее. Этого мгновения мне хватает.
Я не бегу к сумке. Я бегу от них. Но не прочь, а по дуге, к той самой груде валунов, из-за которой они вышли. Пока Мускулы и Костлявый смотрят на сумку, Жила, самый шустрый, кидается перехватить меня. Его ножи уже в руках.
— Куда, сладенькая? — цедит он, перебегая мне дорогу.
— На свидание, милый! — кричу я в ответ. — Ты не в моем вкусе, извини!