— Хватит, — раздался голос Грака сквозь шум в ушах. — Не убивай. Пусть запомнит.
Удары прекратились. Но один из них, тот, кому я ткнула ножом, подошёл и со всей силы пнул меня в голову.
Белый свет. Затем — чёрная, густая пустота, в которой не было ничего, кроме боли.
---
Очнулась я от того, что по лицу струилась ледяная вода. Я лежала в грязи, в какой-то тёмной, вонючей подворотне. Рядом стоял старик с пустым ведром в руках.
—Жива, — пробормотал он. — Повезло. Этих крыс только что стража прогнала, а то добили бы.
Я попыталась пошевелиться. И застонала. Такой боли я не знала никогда. Каждый мускул, каждая кость кричали. Я медленно, с нечеловеческим усилием села, опираясь на дрожащие руки.
Старик бросил на меня какой-то грязный тряпье.
—Вот. И вали отсюда, пока они не вернулись.
Он ушёл. Я осталась одна. Сидя в луже, я начала инвентаризацию ущерба.
Лицо. Левая скула распухла так, что левый глаз заплыл и почти не открывался. Губа разбита в кровь, нижняя губа рассечена изнутри о зубы. На правой щеке — огромный, уже багровеющий кровоподтёк. Голова гудела, как улей, от того удара ногой. В висках стучало.
Рёбра. С левой стороны — адская, колющая боль при каждом вдохе. Хотя бы одно, возможно, треснуло. Дышать можно было только мелко и поверхностно, иначе нож в боку впивался глубже.
Живот. Там всё было одним сплошным синяком. Мышцы сводило судорогой, и каждый раз, когда я пыталась напрячь пресс, чтобы удержать равновесие, меня охватывала тошнота.
Спина и бока. Сплошная мозаика из жгучих, пульсирующих болей от ударов ногами и дубиной. Каждый позвонок отзывался ноющим гулом.
Ноги. На правом бедре — огромный синяк, уже чернеющий. Колено левой ноги было содрано и опухло, по нему сочилась кровь, смешанная с грязью.
Руки. Ладони и предплечья в ссадинах от падения. На правом запястье — красный след от того, как вырывали сумку.
Но хуже физической боли было другое. Пустота. Они забрали всё. Сумку. Стилет. Флягу. Даже потрёпанную книгу Кадфина. Они забрали мои вещи, мою защиту, мои знания. Мою историю. Я сидела, разбитая и ограбленная до нитки, в чужом, враждебном месте. Я не чувствовала даже ярости. Только ледяное, всепоглощающее унижение и страх. Глупый, детский страх. Я провела рукой по пустому поясу, где висел стилет. Ничего.
Я попыталась встать. Потребовалось три попытки. Я стояла, шатаясь, держась за скользкую стену. Каждый вдох был пыткой. Каждое движение отзывалось новой вспышкой боли. Из разбитой губы капала кровь, оставляя тёмные пятна на грязной ткани, которую бросил старик.
Я выглядела и чувствовала себя как раздавленное насекомое. И в этот момент я поняла, что все мои слова, вся моя наглость, всё моё остроумие — это был лишь хрупкий щит. Щит, который разбился о тупые, бездумные кулаки. В мире, где правила сила, быть просто остроумной — значит быть беззащитной.
Я сделала первый шаг, потом второй. Хромая, сплёвывая кровь, я поплелась прочь из этой подворотни, не зная куда. Только прочь. У меня не было ничего. Ни еды, ни воды, ни оружия. Только боль и осознание того, что, возможно, Кадфин был не совсем прав. Иногда против тупой силы нет никаких слов. Иногда есть только боль. И выбор — сломаться или… или что?
Я не знала. Я просто шла, оставляя за собой кровавый след на пыльной земле Перекрёстка.
Глава 14: Кровь на камнях и свет из прошлого
Глава 14: Кровь на камнях и свет из прошлого
(Повествование от лица Ассоль)
Боль – это новый язык, который тело учит против твоей воли. Каждый синяк – это иероглиф, каждая треснувшая кость – пунктуация, а пульсирующая рана на губе – многоточие, за которым следует только крик. Я хромала по задворкам Перекрёстка, и эта новая грамматика агонии была единственной, что я сейчас понимала.
Они забрали всё. Сумку. Стилет. Флягу. Даже ту дурацкую, бесполезную книгу. Они оставили мне только рваный плащ, разбитое лицо и этот всепроникающий, унизительный страх, который сидел в горле колючим комом. Я была пустой. Как выпотрошенная рыба, брошенная на берег. Мои острые слова застряли где-то между распухшей губой и сломанным ребром, превратившись в беззвучный стон.
Мне нужно было найти воду. И укрытие. Но куда? Каждый прохожий смотрел на меня с тем же выражением, с каким смотрят на дохлую крысу – с брезгливым отвращением и желанием, чтобы это убрали с дороги. Я дошла до колодца, но там стояла очередь, и вид моей физиономии заставил людей отодвинуться, как от прокажённой. Я сумела зачерпнуть немного грязной воды из лужицы у стока, промыть лицо. Вода смешалась с кровью и грязью, стало только больнее.