Он взял такую же.
—Защищайся.
И началось. Это не было похоже на те световые атаки. Это была грубая, тяжелая работа. Он атаковал просто, но неумолимо. Я пыталась парировать, но мои удары были слабыми, а его палка находила щели в моей обороне с обидной лёгкостью. Она стучала по моим рукам, плечам, бёдрам, оставляя новые, свежие синяки поверх старых.
—Ты думаешь о том, куда ударить, — сказал он, отбив мою неуклюжую попытку атаки и ткнув меня палкой в живот. Я скрючилась, борясь с тошнотой. — Не думай. Чувствуй. Дай телу запомнить. Мозг слишком медленный.
К полудню я уже едва стояла. Руки дрожали, ноги подкашивались. Но я заметила кое-что. Я начала предугадывать не только куда он ударит, но и когда. По едва заметному смещению его веса, по напряжению в плече. Я всё ещё не успевала увернуться полностью, но уже могла подставить палку, смягчить удар.
— Хватит, — наконец сказал он, опуская своё «оружие». — Теперь — другое.
Он подошёл к краю пустыря, где лежала груда старого хлама: обломки повозок, ржавые ободы, камень. Он выбрал несколько предметов и разложил их на земле в странном порядке: камень, обруч, кусок дерева, ещё камень.
—Это — созвездие, — сказал он. — Только на земле. Видишь рисунок?
—Вижу кучу мусора, — честно призналась я.
—Для непосвящённого — да. Для того, кто знает — это карта. Карта, которая показывает безопасный путь через определённый тип магической аномалии, привязанной к положению звёзд. Если ты войдёшь в зону аномалии и будешь идти от одного предмета к другому в том порядке, в котором восходят звёзды этого созвездия… ты пройдёшь.
—А если не будешь?
—Тебя или разорвёт, или сожжёт, или превратит во что-нибудь невразумительное. Теперь запомни расположение. У тебя есть минута.
Я впилась глазами в эту «карту». Камень (Альдебаран?), обруч (Кольцо… как там, Лиры?), дерево… Чёрт, у Кадфина были таблицы, а тут надо запоминать на глаз. Я закрыла глаза, пытаясь запечатлеть образ.
—Время, — сказал он. И стёр ногой один из камней. — Теперь — пройди.
Я открыла глаза. Схема нарушена. Но я помнила первоначальный порядок. Я сделала шаг к тому месту, где был первый камень, потом мысленно представила обруч, шагнула туда… Я прошла весь мысленный путь, останавливаясь на пустых местах. Он наблюдал молча.
—Неплохо, — снова сказал он, когда я «дошла» до конца. — Ты видишь узор. Это важно. В Разломе ориентиров не будет. Будут только искажения и твоя память. И звёзды, если повезёт их разглядеть сквозь пелену.
Весь остаток дня мы занимались этим. Он создавал всё более сложные «созвездия» из хлама, заставлял меня запоминать, затем разрушал их и требовал повторить путь. Потом он начал смешивать «созвездия», создавая гибридные схемы. Голова раскалывалась от напряжения. Это было хуже, чем драка на палках. Это была борьба с абстракцией, с памятью, с пространством.
К вечеру, когда солнце уже садилось, окрашивая Стеклянные Пустоши в кровавые тона, мы сидели на камне. Я пила воду, чувствуя, как каждая мышца во мне кричит от протеста. Он сидел рядом, молчаливый, как всегда.
—Почему? — спросила я наконец, не выдержав. — Почему ты это делаешь? Учишь меня? Ты же сказал, я — помеха. Отвлечение. Зачем вкладывать столько сил в… в инструмент?
Он долго смотрел на закат.
—Потому что ты не инструмент, — сказал он тихо. — Ты — аномалия. В мире, где все либо сломались, либо ожесточились, либо покорились тьме, ты… ты всё ещё борешься. Не силой, которой у тебя нет. Не магией. Упрямством. Словом. Голой, наглой волей. Это… редкость. И это может быть сильнее любой магии. Если направить.
Он встал.
—Завтра на рассвете выдвигаемся. Отдыхай. Это последняя спокойная ночь на долгое время.
Он ушёл. Я осталась сидеть, глядя, как гаснут последние лучи в чёрных стеклянных горах. Его слова висели в воздухе, странные и обязывающие. «Аномалия». Не герой. Не избранная. Аномалия. Сбой в системе. Мне это нравилось. Это звучало… правдиво.
Я посмотрела на свои руки, на свежие ссадины от палки, на старые синяки. Я вспомнила ощущение, когда угадала направление его удара. Вспомнила звёздную карту из ржавого хлама. Я была разбита, измотана, но внутри горел какой-то новый, холодный огонь. Не ярость выживальщицы. Не цинизм отщепенца. Определённость.
Завтра мы идём в ад. Или во что-то похлеще. И я, со своей палкой, своими синяками и головой, полной звёздных карт и язвительных комментариев, собиралась идти туда добровольно. Потому что сдаться — значит стать такими же, как те, кто меня избил. А я, кажется, слишком привыкла дышать, пусть даже этим смрадным воздухом умирающего мира.