Отражения. Геометрия в безумии. Звучало как последняя, отчаянная подсказка от сумасшедшего.
— Спасибо за… беседу, — мысленно бросила я Стражу, уже отступая к Авадону.
«Не благодари. Если вы провалитесь… ваша искра погаснет. И здесь… снова станет скучно.»
Центральный глаз медленно закрылся. Свет погас. Каменная гора снова стала просто горой, безмолвной и безучастной.
Авадон схватил меня за руку.
—Бежим. Туда, — он кивнул в сторону, откуда нарастал тот невыносимый, противоречащий сам себе звук.
Мы рванули прочь с каменного островка, обратно в лабиринд плавающих обломков и цветных прожилок. Звук Разлада преследовал нас, нарастая. Он не был громким. Он был неправильным. От него хотелось зажать уши и зажмуриться, но это не помогало — он проникал прямо в мозг.
— Смотри на отражения! — крикнул Авадон, продираясь сквозь завесу из полупрозрачных, плывущих обломков. — Ищи порядок!
Я оглядывалась, глаза бегали по этому сумасшедшему калейдоскопу. Всё было хаосом. Кривые линии, сломанные формы, бессмысленное нагромождение… И вдруг я увидела. В самом, казалось бы, беспорядочном скоплении обломков — три куска карниза, вращающиеся вокруг общего центра, образуя почти идеальный треугольник. Рядом — обломок колонны и кусок арки, лежащие под прямым углом друг к другу. Это было неестественно. Слишком правильно для этого места.
— Туда! — я ткнула пальцем. — Там! Треугольник и прямой угол!
Авадон, не раздумывая, сменил направление. Мы нырнули в узкий проход между двумя гигантскими, плывущими плитами, и выскочили прямо к тому «упорядоченному» узору. За нами звук Разлада стал яростнее, будто он заметил наш побег.
Перед нами была стена из серой мглы, но в ней, на уровне глаз, светился слабый, ровный контур — дверь. Точнее, её геометрическая абстракция: прямоугольник, составленный из линий холодного, белого света.
— Это выход! — сказал Авадон. — Но он нестабилен. Нужно активировать его резонансом. Вспомни, что говорил Страж. Контр-мелодия.
Контр-мелодия? У меня в голове не было никаких мелодий, только паника и стук сердца. Но… звёзды. Их узоры. Их «песня». Я закрыла глаза, отсекая ужасный звук позади. Я представила себе три шпиля-отражения Тригла. Их вращение. Их геометрию. И я начала… мычать. Нет, не мычать. Издавать звук. Низкий, ровный гул, пытаясь скопировать ту частоту, на которую откликнулся барьер у молочной стены. Я не знала нот. Я просто пыталась быть камертоном для самой идеи порядка.
Рядом со мной Авадон сделал то же самое, но его «мелодия» была другой — высокой, чистой, как звон хрусталя. Два звука, грубый и чистый, смешались в воздухе.
Прямоугольник света перед нами дрогнул и стал плотнее, материальнее. Он превратился в настоящий проём, за которым виднелось знакомое, уродливо-реальное небо предгорий и чёрные очертания Стеклянных Пустошей.
Звук Разлада взревел прямо у нас за спиной. Я обернулась. В серости вырисовывалось нечто. Не форма, а сама идея дисгармонии, воплощённая в клубящуюся, меняющуюся массу, которая пыталась принять то одну, то другую, взаимоисключающую форму.
— Иди! — крикнул Авадон, отталкивая меня к светящемуся проёму.
Я прыгнула. Чувство свободного падения, удар о твёрдую, холодную землю снаружи. Я перекатилась и вскочила. Мы были снаружи. На краю того же каньона. День (или что-то похожее) был в разгаре.
Авадон выскочил следом. Он тут же развернулся и, одним резким движением, провёл световым клинком по воздуху там, где только что был проём. Раздался звук разбивающегося стекла, и проём исчез, оставив после себя лишь рябь в воздухе.
Мы стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга. Я была в грязи, синяках, потная и трясущаяся. Он — бледный, с тёмными кругами под глазами, но невредимый.
— Часть Камертона, — хрипло сказал он. — Он сказал, она рядом. Но Разлад…
—Разлад был её стражем, — закончила я. — И мы его разозлили. И теперь он знает, что мы за частью. И мы знаем, что она где-то там. Это что, считается успехом?
Он медленно кивнул.
—Это считается началом. У нас есть направление. И… есть надежда. Хрупкая, безумная, но надежда. И это… твоя заслуга.
Я посмотрела на него, на это каменное лицо, которое сейчас выглядело почти… человеческим. Усталым, но живым.
—Не начинай, айсберг, — сказала я, отворачиваясь и отряхиваясь. — Иначе я решу, что у тебя там внутри что-то растаяло. А мы этого не хотим. Кто тогда будет меня спасать от следующих космических ужасов своими световыми игрушками?