Авадон, как обычно, был готов к движению. Он свернул наш жалкий лагерь с той же эффективностью, с какой хирург делает надрез. Я же копошилась, делая вид, что завязываю шнурок на сапоге в пятый раз, лишь бы не встречаться с ним глазами.
—Ты что-то повредила? — его голос прозвучал прямо у меня над ухом. Я вздрогнула.
—Нет! Нет, всё в порядке. Просто… медитирую над совершенством узла. Это важная духовная практика выживальщиков.
—Сомнительная практика, — заметил он, но протянул руку, чтобы помочь мне встать.
Я взяла её. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. Сердце опять сделало глупый кульбит. Я отдернула руку, как от раскалённого железа.
—Сам встану, спасибо. Не хочу, чтобы у тебя сложилось впечатление, что я беспомощная.
—Впечатление уже сложилось, — сказал он, поворачиваясь, чтобы идти. — Беспомощной — нет. Сложной — да.
Мы снова зашагали по Стеклянным Пустошам, на этот раз обратно, к Перекрёстку. Солнце, бледное и невыразительное, поднималось выше, отбрасывая уродливые, искажённые тени от чёрных скал. Тишина между нами на этот раз была другой. Не просто молчание двух людей, идущих вместе. Оно было… заряженным. Моими собственными мыслями. И, как мне показалось, его необычной задумчивостью.
Он шёл, и его взгляд был устремлён куда-то далеко, сквозь скалы, сквозь горизонт, в какое-то внутреннее пространство, куда мне не было доступа. И в этом взгляде была такая глубокая, древняя печаль, что моё дурацкое влюблённое ёканье на мгновение сменилось чем-то другим. Сожалением? Жалостью? Нет, не жалостью. Пониманием, что за этой гранитной маской скрывается боль, по сравнению с которой мои синяки и страхи — детские царапины.
Мы шли несколько часов, когда он вдруг замедлил шаг и сказал, не оборачиваясь:
—Ты спрашивала, кто я.
Мой желудок сжался.Не сейчас. Я не готова. Но разве можно быть готовым к такому?
—Спрашивала, — выдохнула я. — Но ты сказал, что это груз.
—Это груз, — подтвердил он. — И я обещал рассказать, если мы выживем. Мы пока живы. А впереди… впереди Перекрёсток, бандиты, снова Разлом. Шансы уменьшаются. Так что, возможно, сейчас — время.
Он остановился и повернулся ко мне. Его лицо было серьёзным, но не закрытым. Казалось, он принял решение.
—Я не человек, Ассоль. Не полностью. Я… остаток. Эхо. Отголосок той расы, что твои мифы называют Древними, или Первыми.
Воздух вокруг как будто сгустился. Я знала, что он «не совсем человек». Но слышать это вслух…
—Страж Порога сказал… что ты из Древних, — прошептала я.
—Он был прав. Частично. Мы не были богами. Мы были… хранителями. Смотрителями. Наш долг был поддерживать баланс, следить за «швами» реальности, за Песней, как её называет Страж. Мы построили механизмы, подобные гномону Кадфина, но в тысячу раз сложнее. Мы слушали звёзды и… настраивали мир под их гармонию.
Он замолчал, его взгляд ушёл в прошлое.
—А потом… мы возгордились. Решили, что можем не просто слушать, но и дирижировать. Изменить Песню под свои желания. Создать рай. Мы… сорвали настройку. Катаклизм, который разрушил ваш мир и погубил почти всех моих сородичей, — это был не природный катаклизм. Это был наш. Наш колоссальный, вселенский провал.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Я стояла, не в силах пошевелиться. Этот человек… это существо… было причиной? Или одним из виновников? Всей этой боли, этого хаоса, этой гибели?
—Ты… — голос мой сорвался. — Ты сделал это?
—Не я лично. Моё поколение. Я был… молод. Очень молод по меркам моей расы. Я был учеником. Наблюдателем. Но я был там. Я видел, как падают шпили наших городов-крепостей, как гаснут звёзды в искусственных небесах, как реальность рвётся, как ткань. И я… я выжил. Не потому что был силён. Потому что был далеко. На удалённом посту. Когда я вернулся… остались только руины. И чувство вины. Всепоглощающее.
Он говорил монотонно, но каждое слово было выжжено в нём кислотой тысячелетий.
—Я принял имя Авадон. На нашем языке оно означает… «Разрушение». «Место гибели». Чтобы всегда помнить. Моя задача, мой единственный смысл с тех пор — пытаться исправить то, что сломали мы. Искать способы залатать дыры, замедлить распад. Это безнадёжно. Я знаю. Но я не могу остановиться.
Я смотрела на него. На этого вечного странника, несущего на своих плечах груз вины за целую цивилизацию. Внезапно его молчаливость, его отстранённость, его фанатичная преданность «делу» обрели страшный смысл.
—И я… — начала я, и голос дрогнул. — Я для тебя просто… инструмент? Часть этого «исправления»?
Он посмотрел на меня прямо,и в его синих глазах я увидела не холод, а муку.
—Сначала — да. Ты была аномалией, которая могла пригодиться. Потом… потом ты стала чем-то большим. Наглостью, которая говорит с богами. Искрой, которая не гаснет в самом густом мраке. Ты напоминаешь мне… нам… какими мы были до падения. Любопытными. Дерзкими. Живыми. А не ходячими памятниками собственному провалу.