И мы снова зашагали. В ночь. Под звёзды, которые, как оказалось, были не просто украшением. Они были картой. Они были партитурой. И теперь, похоже, они ещё и стали моими личными союзниками в деле терроризирования недалёких бандитов. Жизнь, чёрт возьми, прекрасна.
Глава 24: Глина под ногами и первая правда, или Почему смотришься в зеркало веков
Глава 24: Глина под ногами и первая правда, или Почему смотришься в зеркало веков
(Повествование от лица Ассоль)
Путь на север — это проклятие. Проклятие в виде подъёма по склонам, словно вылепленным злым горшечником, который ненавидел всё прямое и удобное. Камни скользкие, будто их натёрли жиром, ветер воет в уши, пытаясь рассказать леденящие душу байки времён Великого Раскола, а солнце — бледное, жидкое пятно на небе — светит, но не греет, словно насмехается.
Идеальные декорации для того, чтобы ковыряться в своих чувствах, как в плохо заживающей царапине. Мне восемнадцать. По законом нашего городка я бы уже считалась невестой на выданье, должна была бы думать о приданом и о том, как не сжечь лепёшки на плите. А я тут. Карабкаюсь по скалам. Рядом со… с этим.
Я украдкой глянула на Авадона. Он шёл впереди, не уставая, его спина — прямая, как древко копья. Древний. Виноватый. Отголосок погибшего народа. Он пережил гибель целого мира. Он носит имя «Разрушение». Он старше, чем руины Кадфина, старше, чем сама память о зелёной траве. Он — ходячая скорбь вселенского масштаба, обёрнутая в кожу и грубую ткань, с чертами такими… отточенными, будто их высекали из мрамора долгими вечерами. Чёрт бы побрал эту мою внимательность.
И самое скверное — он и вправду не человек. Не до конца. Вчера, когда он добывал огонь трением двух странных, будто бы металлических палочек (наши кремни он в упор не замечал), я увидела, как свет будущего пламени заиграл на его руке. Не осветил, а именно заиграл, будто под кожей течёт не кровь, а жидкий свет или расплавленный хрусталь. Я не выдержала, спросила, стараясь звучать насмешливо.
— Эй, гранитный человек, у тебя там что, жилы из светлячков? Или ты потихоньку превращаешься в светильник для пещеры? Скажи, я буду знать, как экономить трут.
Он посмотрел на свою кисть, будто впервые её замечая.
—Отзвук. От соприкосновения с ненарушенной тканью Песни. Моё тело… пытается вспомнить свою истинную форму. Иногда оно напоминает мне об этом.
—То есть ты не только древний и виноватый, но ещё и можешь служить фонарём? Удобно. Не надо таскать с собой масло для лампы.
Он не ответил, лишь сжал кулак, и свечение угасло. Кожа снова стала обычной. Ну, почти. Слишком ровной, без царапин, без шрамов, без следов оспы или ожогов. Это тоже бесило. В восемнадцать у меня уже есть шрам на коленке от падения с крыши сарая и пара на ладонях. А у него — ничего. Потому что он не жил, как я. Он… длился. Века.
Мы шли молча ещё часа два, пока не вышли на голое, продуваемое всеми ветрами плато. Воздух здесь рвал дыхание из горла и норовил сбить с ног. Авадон стоял, вросший в землю, словно менгир. Невыносимо.
—Дальше идти сейчас нельзя, — сказал он, вглядываясь в скальную стену напротив. — Надо искать укрытие. Буря собирается.
— Прекрасная новость! — крикнула я, едва перекрывая вой стихии. — Может, найдём постоялый двор с тёплым супом и мягкой соломой? Нет? Тогда ищи свою дыру в камне, о вечный компас в бушующем море дерьма!
Он не удостоил мою реплику вниманием, его взгляд методично ощупывал скалы. Наконец, он показал на тёмный разлом у подножия одного из утёсов.
—Там.
Пещера оказалась неглубокой, сухой и, что самое важное, пустой. Ни костровых кругов на полу, ни костей, ни следов когтей на стенах. Редкая удача. Мы затащили внутрь свои тощие котомки. Авадон добыл огонь, достал провизию — жёсткие лепёшки из перемолотого зерна и какого-то коренья, по вкусу напоминающие древесную кору с намёком на надежду.
Я сидела, поджав ноги, и жевала свою «кору», чувствуя, как тишина в пещере сгущается, словно дым. Он сидел напротив, его лицо было освещено неровным светом пламени, и в глубине его глаз, этих синих озёр, плескалась невысказанная тяжесть. Та самая. И я поняла — хватит. Я не могу. Я способна на многое, но сидеть рядом с живой легендой о конце света и делать вид, что всё в порядке, — это не в моих правилах.
— Ладно, — выдохнула я, откладывая недоеденную лепёшку. — Стоп. Хватит.
Он поднял на меня взгляд.
—Что хватит?
—Этот спектакль с многозначительными взглядами и недомолвками! — заговорила я, злясь непонятно на кого — на него, на себя, на эти проклятые горы. — Ты рассказал, что ты «остаток». Что твой род всё погубил. Что ты виноват. Но это как обложка свитка, понимаешь? «О, я древний и печальный». А что внутри? Кто ты на самом деле? Не «что», а «кто»? Как тебя звали, когда у тебя были друзья-сородичи? О чём ты грезил? Что любил? На кого ты был похож, прежде чем стал этим… этим ходячим надгробием для своей совести?