Я тараторила быстро, срываясь, и слова мои отскакивали от каменных стен, как горох. — Ты знаешь обо мне! Видел, как я трушу, как дурачусь, как ношу! Ты видел мои потрёпанные сапоги и грязную рубаху! А я о тебе не знаю ничего! Только что ты старый, грустный и хорошо колотишь бандитов! Это не по-честному!
Он смотрел на меня неотрывно. Очень долго. В его глазах шла какая-то своя, древняя битва. Казалось, он взвешивает каждое слово правды на весах, которым тысячи лет.
—Ты права, — наконец произнёс он, и голос его был тих, как шелест пепла. — Это не по-честному.
Он сделал паузу, и вздох его прозвучал так устало, так старо, что у меня внутри всё перевернулось. Даже злость испарилась.
—Моего истинного имени твой язык не выговорит. Оно… многослойно. В нём была заложена моя роль в родовой спирали, моё предназначение, мои заданные пути. Это была не просто кличка. Это был… узел. Имя, которым дразнили меня сверстники в дни моей неопытности, звучало близко к «Кайлен». Означало оно… «Тот, кто спрашивает лишнее».
Я не смогла сдержать слабую усмешку. «Тот, кто спрашивает лишнее». Ну да, это про меня.
—А друзья? — спросила я, не давая ему умолкнуть.
—Были. — Голос его стал отстранённым, будто он пересказывал древнюю хронику. — Лира. Она была… ткачихой реальности. Она не создавала гобеленов, она настраивала силовые узлы, чтобы плести мимолётные скульптуры из самого света и звона пространства. Красоту, жившую мгновение. Я мог наблюдать за её работами вечно. И Торин. Он был мыслителем, мечтал вычислить изначальный лад Вселенной, найти ту «струну», колебание которой даёт совершенную гармонию. Мы были троицей. Два мечтателя и я — ученик смотрителя, практик, чья доля была воплощать их замыслы на дальних заставах.
Он замолчал, собираясь с духом.
—Мы не походили на людей. Мы были стройнее, выше. Кожа при особом освещении отливала, как перламутр. Жизнь наша была долгой. Чрезвычайно долгой. И мы почитали себя мудрыми хранителями. Эта мудрость и стала нашей погибелью. Лира захотела создать не мимолётную, а вечную скульптуру. Не из света, а из самой ткани бытия. Торин поддержал её, рассчитав, как вплести её творение в главную Песнь. А я… я был «Тем, кто спрашивает лишнее». Я спрашивал: «А не нарушит ли это равновесие? Не слишком ли это дерзко?» Они смеялись. Говорили, что я мыслю, как старейшины, а не как новая кровь. И я… я уступил. Не настоял. Отправился на свой пост, на самый край наших владений, чтобы установить новые стабилизирующие кристаллы, которые, как я глупо полагал, смогут сгладить любой возможный перекос.
Он снова замолчал. Огонь потрескивал.
—Они начали. Я чувствовал это даже на таком удалении. Дрожь… восторга в Песне. Потом восторг сменился… ликованием. А затем — ужасом. Криком. Песнь сорвалась с лада. Она взревела. Я бросился назад, но было поздно. То, что они создали, не было скульптурой. Это была язва. Чёрная дыра гармонии. Она начала пожирать всё вокруг — не материю, а самый порядок вещей, законы, связь между причиной и следствием. Наши города… они не обрушились. Они растворились. Как соль в воде. Сородичи не умерли. Они… забыли, как быть собой. Как мыслить. Как быть. Лира и Торин были в самом средоточии. Они стали первыми, кого поглотила их собственная красота.
Я сидела, не дыша. Это было страшнее любой хроники о битвах или чуме. Это была гибель самого смысла.
—Я отыскал лишь… отпечаток Лиры. Её последнюю мысль, застрявшую в перекрученном пространстве. Она не кричала от боли. Она шептала: «Как же прекрасно…» — голос Авадона дал трещину, впервые за всё время. — Я запечатал эту точку разрыва, использовав все кристаллы, что вёз с собой. И всё, что осталось от моей силы. На это ушли годы. А когда я выполз обратно… всё было кончено. Ваши предки ещё только начинали выходить из пещер, не ведая, что их небо лишь что пережило агонию. Я остался один. С отголосками друзей в памяти. С знанием, что моё молчание, моя неуверенность — часть вины. Я не творил ту язву. Но мог бы их остановить. И не остановил.
Он уставился на свои руки.
—Моё тело… оно пытается вернуть изначальный вид. Но не может. Ибо той среды, что его взрастила, больше нет. Ибо Песнь, под которую мы пелись, искажена. Я — аномалия. Экспонат в музее, которого уже не существует.