— Ты сделала это минуту назад, — сказал он. — Ты чувствуешь. Доверься этому.
Довериться. Легко сказать. Я посмотрела на светящуюся женщину-Эхо, на каменное лицо Авадона, на этот гигантский, хрупкий механизм. И на себя — маленькую, грязную, напуганную до усрачки, но чертовски упрямую.
— Ладно, — выдохнула я. — Но если я взорвусь, я буду являться тебе каждую ночь, Авадон, и рассказывать, какое ты тупое, бесполезное ископаемое. Договорились?
На его губах дрогнуло что-то, почти улыбка.
—Договорились.
Я снова подошла к панели. Закрыла глаза. На этот раз я не просто пыталась вспомнить картинки. Я пыталась вспомнить ощущение. То, что было, когда я слушала тишину гномона. То, что я чувствовала, глядя на звёзды с джипа. Это был не звук. Это было… направление. Тяга. Как будто всё во вселенной куда-то очень мягко, но неумолимо тянется.
Я положила ладони на холодный камень. И представила, что я не Ассоль. Что я — Лира. Та самая, ткачиха реальности. Что я хочу создать не вечную скульптуру, а просто… мимолётный, чистый звук. Одну ноту. Ноту «здесь и сейчас». Ноту, в которой есть и страх, и надежда, и эта дурацкая, неистребимая жажда жить, даже когда всё рушится.
Я начала водить руками. Медленно. Не по памяти, а по наитию. Я не воспроизводила узор — я его сочиняла. Спираль расширения. Зигзаг преодоления. Точка принятия. Я вкладывала в каждое движение всё, что у меня было: свою наглость, свой страх, свою злость на эту несправедливую вселенную, и даже эту новую, неудобную нежность к тому, кто стоял у меня за спиной.
Механизм ответил.
На этот раз не скрежетом, а гулом. Низким, вибрирующим, который исходил не от металла, а от самого камня пола и стен. Бронзовые кольца пришли в плавное, почти изящное движение. Центральный кристалл вспыхнул не синим, а чистым, золотисто-белым светом. Свет заполнил зал, но не слепил — он был тёплым, живым. По стенам поплыли тени-отголоски — силуэты тех самых высоких фигур, которые когда-то стояли здесь. На мгновение я услышала… нет, почувствовала кожей… отдалённый, прекрасный аккорд. Как звон тысячи хрустальных колокольчиков на ветру.
— Теперь! — крикнула Эхо, и в её голосе впервые появились эмоции — лихорадочная надежда.
Авадон двинулся к центру механизма. Его рука проникла внутрь светящейся конструкции, туда, где в самой сердцевине, в оправе из чёрного камня, лежал осколок. Он был размером с кулак, прозрачный, как лёд, но внутри него клубились и переливались все цвета заката. Он вынул его.
В тот же миг золотой свет начал меркнуть. Гул стихал. Но механизм не рушился. Он просто… замирал. Медленно, плавно, как засыпающее животное. Кольца остановились в нейтральном, устойчивом положении. Эхо стояла, широко раскрыв глаза, и её татуировки больше не светились.
— Ты… ты сделала это, — прошептала она, глядя на меня.
—Да, — я вытерла пот со лба. Мои руки дрожали. — Я сделала это. Потому что я не Лира. Я — Ассоль. И моя музыка — это музыка «выкрутиться любой ценой». Кажется, она тоже кое-чего стоит.
Авадон подошёл ко мне, зажав в руке сверкающий осколок. Его лицо в отблесках этого света казалось менее каменным.
—Это было… неожиданно, — сказал он.
—Всё, что связано со мной, неожиданно, — я попыталась ухмыльнуться, но сил уже не было. — Это устаканится? — кивнула я на механизм.
— На какое-то время, — ответила Эхо. — Достаточно, чтобы нам уйти. Стражи… они поймут, что произошло. Им придётся искать новый путь. Но теперь у них есть шанс.
Мы двинулись к выходу. Уже на пороге я обернулась. Зал снова погружался в пыльную тишину, но теперь в ней было нечто иное. Не смерть, а сон. Возможно, с надеждой на пробуждение.
— Ну что, гранитный герой? — спросила я Авадона, когда мы снова вышли на плато, где нас уже не ждали стражи (видимо, спустились, испугавшись странного свечения). — Добыли свою игрушку. Что дальше? Опять куда-то карабкаться?
— Дальше, — сказал он, глядя на осколок, который теперь мягко светился у него в руке, — мы ищем место, где можно использовать его, чтобы залатать самый опасный разлом. И для этого нам понадобится не гора, а… библиотека.
— Библиотека? — я подняла бровь. — Наконец-то что-то по-настоящему опасное. Я слышала, там пыльно, и книги могут упасть на голову. Я в ужасе.
Мы начали спуск. Я шла, чувствуя странную пустоту и восторг одновременно. Я сыграла на древнем инструменте. Я спасла ситуацию. И он смотрел на меня не как на ребёнка. Он смотрел… с уважением. И, может быть, с чем-то ещё.
И это «что-то ещё» пугало меня больше, чем любые стражи, разломы или космические катастрофы. Потому что с ними я знала, как бороться. А с этим… я была как тот механизм — хрупкая, непонимающая, и боялась, что одно неверное движение всё разрушит.