Болотник медленно повернул ко мне свой взгляд.
—Плата — свет, — проскрипел он, указывая костяным наконечником на свёрток у Авадона. — Он режет туман. Он пугает Тихую Гниль. Он нужен здесь.
—Понимаю, — кивнула я с преувеличенной серьёзностью. — У вас тут, видимо, дефицит качественного освещения. Согласна, тускло. Но, видишь ли, этот «свет» — не лампочка! Его нельзя просто вкрутить в твой потолок из тумана. Он нам нужен, чтобы… э-э-э… проветрить одну очень душную комнату под названием «реальность». Так что, может, пропустишь нас просто так? В знак солидарности всех, кто устал от сырости и вселенского бардака?
— Нет света — нет пути, — был непреклонен болотник. Он ткнул шестом в воду, и из трясины медленно всплыли… фигуры. Ещё несколько таких же существ, полулюдей-полутварей, с бледными глазами и костяными крючьями в руках. Они молча обступили гать с обеих сторон. — Отдай свет. Или станете удобрением для мхов. Выбор.
Авадон напрягся, я почувствовала, как по его спине пробежала волна энергии. Он готовился к бою. Но здесь, на шатких досках, против существ, для которых эта трясина — дом, шансы были так себе. Нужна была хитрость. И мне в голову пришла идея. Отчаянная, глупая и, возможно, блестящая.
— Подожди! — крикнула я, поднимая руку. — Ты говоришь, свет «режет туман» и «пугает Гниль», да? А что, если я предложу тебе не сам свет, а… рецепт против тумана? Нечто более эффективное!
Болотник нахмурился (насколько это было возможно при его лице).
—Какой рецепт?
—Во-первых, — я начала, важно расхаживая по шаткой доске (что было опасно, но выглядело эффектно), — нужно понять природу тумана. Это же не просто вода! Это конденсат тоски, скуки и плохо переваренной вселенской печали! А что является антагонистом тоски? Правильно! Громкий, наглый, абсолютно бесцеремонный звук! Конкретнее — пение!
Существа переглянулись.
—Ты предлагаешь… петь? — проскрипел один из них с явным недоверием.
—Не просто петь! — я воздела палец к небу (точнее, к потолку из тумана). — Петь особые песни. Мощные, ритмичные, с хорошим басом. Песни, которые вибрируют и разгоняют молекулы уныния! У меня, как у потомка моряков, целый репертуар! — это была правда. Отец научил меня десятку похабных, невероятно громких моряцких песен. — Я научу вас одной! Бесплатно! В качестве пробного образца! И если туман отступит хотя бы на пядь — вы пропускаете нас. А если нет… ну, тогда ваша очередь пытаться превратить нас в компост. Договорились?
Идея была настолько абсурдной, что даже болотник казался озадаченным. Он что-то пробормотал своему сородичу на шипящем, булькающем наречии.
—Спой, — наконец разрешил он. — Но если обман…
— Какое обман! — я откашлялась, собралась с духом и завела. Я выбрала самую бессмысленную, самую ритмичную и громкую из всех, что помнила. Та, где «р» была не обязательна, а смысл сводился к победе над штормом, выпивке и глупой удаче. Я орала её во всё горло, выкладываясь, как оперная дива на поминках, отбивая ритм ногой по скрипучей доске.
«Эй, хей, раззудись, шторма седой гроза!
Не возьмёшь ты, браток, ни кормы, ни носа!
А мы ром пьём, хоть он и г… (э-э-э)… очень крепкий!
И плюём на ветра с самой верхней палубы!»
Мой голос, усиленный отчаянием и адреналином, разрывал тишину болота, отражался от воды, создавая странное, какофоническое эхо. И случилось невероятное. Туман… дрогнул. Не рассеялся, нет. Но он заколебался, словно от сильной вибрации. Мелкие капельки сбились в более крупные и закапали в воду. На миг стало чуть светлее. Болотники замерли, уставившись на это явление своими бледными глазами. Для них, живших в вечной, беззвучной дымке, этот громовой рёв, должно быть, был чем-то сродни землетрясению.
Я закончила на высокой, слегка сорвавшейся ноте. Наступила тишина, теперь казавшаяся ещё более оглушительной.
—Ну… что? — выдохнула я, чувствуя, как горло дерет. — Работает? Туман немного… испугался?