Прежде чем я успела спросить, что значит «усилитель», он поднял осколок. В обычном мире он светился. Здесь, в сердце дисгармонии, он запел. Звук был не для ушей. Он вибрировал в костях, в зубах, в самой крови. Это была чистая, кристальная нота «бытия». И против неё ополчилась вся реальность вокруг. Искажение сжалось, как рана, и набросилось на этот звук, пытаясь его заглушить, исказить, разорвать.
Боль вколотилась в меня, как гвоздь в лоб. Я вскрикнула, но моего голоса не было слышно — его поглотил рёв беззвучия. Авадон сжал мою руку крепче.
«Теперь ты!Вспомни ту тишину в архиве! Вспомни пение сфер в обсерватории! Вспомни свою песню, ту, что ты пела болотникам! Всё, что противостоит хаосу! Выпусти это!»
Как, чёрт возьми, можно «выпустить воспоминание о тишине»? Но отступать было некуда. Я зажмурилась (что было бесполезно, ведь я видела и с закрытыми глазами) и попыталась. Я представила не звук, а… уверенность. Ту самую, с которой я врала бандитам, дразнила стражей, пела похабные песни тварям из трясины. Уверенность в том, что я, Ассоль, маленькая, глупая, упрямая, выживу. Назло всему. Назло даже этому вселенскому бардаку. Я вцепилась в это чувство, как в спасательный круг, и вытолкнула его из себя.
И случилось нечто. Мой «крик» не был звуком. Это была… волна. Волна чистого, наглого, человеческого «Я ЕСТЬ». Она вырвалась из меня и слилась с нотой осколка. И вместе они стали громче. Искажение вокруг завизжало (опять же, беззвучно, но я это чувствовала) и отхлынуло. На мгновение наш пузырь стабильности расширился.
«Так! Держи! — мысленно крикнул Авадон, и в его «голосе» слышалось напряжение. — Теперь я!»
Он закрыл глаза. И от него пошла третья волна. Не уверенность. Не гармония. Это была… память. Память о порядке. О том, как звёзды двигаются по предсказуемым путям. Как трава зелёная, а камень твёрдый. Как друзья смеются, а города стоят, не расплываясь. Это была память о мире, который имел смысл. Тяжёлая, древняя, пронизанная болью утраты, но невероятно мощная.
Три волны — гармония, воля, память — сплелись в тугую косу, в один сложный, прекрасный аккорд. И этот аккорд вонзился в сердцевину Разлома.
Реальность содрогнулась.
Не так, как при землетрясении. Она содрогнулась, как больное животное, в которого вонзили нож. Искажения стали яростными, хаотичными, они метались, как раненые звери. А потом… начали стягиваться. Не к нам — к осколку. Он стал центром притяжения для всего этого безумия, как пробка для дырявой бочки. Свет от него погас, втянувшись внутрь, и сам осколок стал тёмным, почти чёрным, но от него шла не пустота, а… тишина. Настоящая. Тишина после бури.
Искажения, как железные опилки к магниту, потянулись к нему, всасывались в эту темноту и… утихали. Распрямлялись. Исчезали. Радужный вихрь блёк, пространство вокруг нас переставало плавиться и течь, обретая чёткие, пусть и чудовищные, формы. Каменистая почва под ногами перестала плыть, уперлась во что-то твердое. Воздух (если это был воздух) перестал выть в мозгу.
Это длилось вечность. Или мгновение. Когда всё кончилось, мы стояли на обычной, серой, потрескавшейся каменной плите на краю всё той же равнины. Перед нами не было сияющей бездны. Был просто… пейзаж. Искажённый, болезненный, с неестественно скрюченными деревьями и странным, лиловым оттенком неба на горизонте, но это был пейзаж, а не окно в безумие. Великий Разлом не исчез. Он… зарубцевался. Остался шрам на мире, уродливый и мёртвый, но не смертельный.
В руке у Авадона лежал осколок. Теперь он был матовым, серым, как обычный булыжник. Вся его сила, весь свет ушли на то, чтобы стать заплаткой для реальности.
Я выдернула свою руку из его хватки и тут же плюхнулась на камни, потому что ноги больше меня не держали. Всё тело тряслось, как в лихорадке, из носа текла кровь, а во рту был вкус меди и статического электричества.
—В-вот… вот это да, — прохрипела я, вытирая нос рукавом. — «Неприятно», сказал он. Да это… это как если бы тебя пропустили через мясорубку, собрали обратно, а потом попросили пройти через неё ещё раз, но уже с улыбкой! Спасибо за… за подготовительные курсы!
Авадон стоял неподвижно, глядя на мёртвый осколок. Его лицо было бледным, под глазами — тёмные круги. Он выглядел… опустошённым.
—Получилось, — тихо сказал он вслух. Его обычный, а не ментальный голос, прозвучал странно хрупко. — Мы… сделали это.
— Ура нам, — я бессильно махнула рукой. — Мы залатали дыру в мире. Теперь я чувствую себя как… как использованная тряпка после самой грязной работы. И очень хочу спать. Год.