Я ожидала чего угодно. Облегчения. Торжества. Даже его редкой, усталой улыбки. Но он просто стоял и смотрел на камень. И в его глазах была не радость, а… пустота. Больше не было цели. Не было «надо исправить». Он сделал то, ради чего существовал тысячелетия. И теперь в нём не осталось ничего, кроме этой выполненной миссии.
И меня, чёрт возьми, это разозлило.
—Эй, памятник выполненному долгу! — крикнула я, с трудом поднимаясь на ноги. — Ты чего впал в ступор? Мы же только что! Мы… мы спасли мир! Немного! Кусочек! Можно хотя бы улыбнуться? Или кивнуть? Или сделать что-то, кроме как смотреть на этот булыжник, как на свою собственную надгробную плиту?!
Он медленно перевёл на меня взгляд.
—Что теперь? — спросил он с искренним, леденящим душу недоумением.
—Что «что теперь»? — я развела руками. — Теперь мы… мы идём куда-нибудь! Едим что-нибудь! Спим! Живём, в конце концов! Ты только что освободился от груза в миллион лет! Разве это не повод для… я не знаю… маленького танца? Хотя бы мысленно?
— Я не знаю, как, — честно сказал он. — Я не жил. Я… выполнял миссию. Теперь миссии нет.
—Так научись! — я подошла к нему и ткнула пальцем в грудь. — Смотри на меня! Мне восемнадцать! Я понятия не имею, что делаю! Я импровизирую! Вру! Выкручиваюсь! И как-то умудряюсь получать от этого кайф! Давай, древний неудачник, я научу тебя первой урок жизни после спасения мира: нужно найти что-нибудь вкусненькое. Или мягкое для сна. Это всегда помогает.
Он смотрел на мой палец, упёршийся ему в грудь, потом на моё разгневанное, перемазанное кровью лицо.
—Ты… злишься на меня, — констатировал он.
—Да, злюсь! Потому что ты ведёшь себя как… как механизм, у которого вытащили шестерёнку! Ты не машина! Ты… ты Кайлен! Тот, кто спрашивает лишнее! Так спроси себя сейчас: «А что я хочу? Чего я желаю? Куда мне идти, если меня больше никуда не тянет долгом?»
Он молчал. Потом его взгляд упал на мёртвый осколок в его руке.
—Я хочу… оставить это здесь. Оно сделало своё дело.
—Отличное начало! — я одобрительно кивнула. — Бросай его в эту трещину и забудь, как страшный сон. Давай!
Он разжал пальцы. Камень-сколок упал на плиту с глухим стуком и покатился в узкую, всё ещё дымящуюся щель на краю шрама — последний след Разлома. И исчез в глубине.
— Дальше, — сказал он, глядя на свои пустые руки. — Я не знаю.
—Дальше — вот что, — я вздохнула, чувствуя, как злость сменяется странной, щемящей нежностью. Этот могущественный, древний идиот был сейчас более беспомощным, чем я. — Мы идём прочь отсюда. Потому что здесь воняет гарью и сожжённой реальностью. Мы идём туда, где нет Разломов, бандитов и механических библиотекарей. Мы ищем дорогу. А по дороге… я научу тебя плести венки из полыни. Или ругаться, как погонщик мулов. Или просто молчать, не думая о вечной вине. Договорились?
Он посмотрел на меня. Долго. И в его синих глазах, этих глазах, видевших гибель цивилизаций, что-то дрогнуло. Не улыбка. Не просветление. Просто… интерес. Слабый, уставший, но живой.
—Договорились, — сказал он. — Ассоль.
И мы пошли. Прочь от шрама. Прочь от конца его старой жизни. Просто вперёд, по серой равнине, под лиловое, но уже не пугающее небо. Он шёл рядом, и его шаги были такими же неуверенными, как мои. И в этой нашей общей неуверенности, в этой тишине после великого шума, было что-то новое. Страшное? Да. Неудобное? Ещё как. Но уже не невыносимое.
Потому что теперь у него не было миссии. А у меня… у меня теперь была новая, самая сложная и дурацкая миссия из всех: научить это древнее, сломанное, великолепное существо просто жить. И, может быть, по дороге… разобраться со своими собственными дурацкими чувствами. Но это уже потом. Сначала — найти реку и отмыться. Потом, может быть, поесть. А там — видно будет.
Ведь самое главное — мы шли. Вместе. И конец света остался у нас за спиной.
Глава 32: Тишина после бури, ягоды сомнения и первый урок жизни для древних
Глава 32: Тишина после бури, ягоды сомнения и первый урок жизни для древних
(Повествование от лица Ассоль)
Первое, что мы нашли после ухода от шрама мира, была не дорога, не река и не еда. Это была тишина. Не та, давящая тишина архива или леденящий вой тишины в Разломе. А обычная, деревенская, немного скучная тишина уставшего пейзажа. Ветер шуршал чахлой травой, где-то вдалеке каркала ворона, и больше ничего. Ни треска реальности, ни шепота забытых небес. Просто... тихо. И это было страннее всего.
Мы шли уже несколько часов, и я чувствовала себя так, будто нас выпустили из грохочущей кузницы прямо в пустую, выбеленную комнату. Звуки собственных шагов казались неестественно громкими. А Авадон... Авадон шёл рядом, и его молчание было теперь другого качества. Раньше в нём была тяжесть, сосредоточенность, готовность. Теперь — растерянность. Как у человека, который вышел из тюрьмы после двадцати лет и не знает, куда идти и зачем.