Хозяин (будем считать его Хозяином) скосил глаза на Авадона.
—Он что, немой?
—Не совсем. Он… избирателен в общении. Предпочитает слушать. Очень внимательно слушает, — я многозначительно подняла бровь.
Хозяин что-то взвесил про себя, потом отступил, пропуская нас внутрь.
—Ладно. Заходите. С холода-то и волки люди. Но ночлег — только в сарае. И руки прочь от моего. Понимаете?
— Как от священной реликвии, — пообещала я, переступая порог.
Внутри было по-спартански, но чисто и — о боже! — тепло. Печь в углу пылала, на столе стояла миска с тушёной чём-то, от чего у меня свело желудок от голода. В усадьбе, кроме хозяина, никого не было.
— Садитесь, — буркнул он, указывая на лавку. — Есть — дам. Но сначала скажите: откуда идёте и что за странности творятся на востоке? Весь день земля гудела, а потом — тишина, будто мир затаился. Вы не оттуда ли?
Вот тебе и гостеприимство. Допрос с пристрастием и похлёбкой.
—Мы… путешествующие натуралисты! — объявила я, снимая мокрый плащ. — Изучаем последствия геологических аномалий. Да, были на востоке. Наблюдали интересный феномен — спонтанную стабилизацию тектонического… э-э-э… напряжения. Земля гудеть перестала — значит, процесс завершился. Всё в рамках естественных наук! Мой брат, — я кивнула на Авадона, — как раз специалист по глубинным процессам. Он всё записал. В уме.
Хозяин не выглядел убеждённым. Он налил две миски густой похлёбки с мясом и поставил перед нами.
—Натуралисты. С виду — как оборванцы. А он, — кивок в сторону Авадона, — с виду как… не знаю. Слишком правильный. Как с картины. Где ваши инструменты? Записи?
— Украли! — вздохнула я, с жадностью набрасываясь на еду. О, боги, это было небесно. — Злобные бандиты с клеймом сломанного солнца. Оставили нам только жизнь и жажду знаний. А инструменты… они в голове. Особенно у брата. У него… фотографическая память. На всё. Даже на то, что лучше забыть.
Я ела и краем глаза наблюдала за Авадоном. Он ел медленно, с тем же вниманием, что и утренние ягоды, будто разбирая вкус на составляющие: соль, перец, дикий лук, мясо зайца… Его спокойствие было почти неестественным. Хозяин тоже за ним наблюдал. Взгляд его был тяжёлым, подозрительным.
После еды он проводил нас в сарай — просторное, пропахшее сеном помещение. Спать было где.
—Ночью не шумите, — сказал он на прощание. — И не выходите. У меня собаки злые. И ружьё есть.
Когда дверь закрылась, я плюхнулась на кучу сена.
—Ну что, «братец»? Как тебе наш гостеприимный хозяин? Мне кажется, он нам не верит. И, возможно, подозревает, что мы не натуралисты, а, скажем, демоны, вышедшие из той самой дыры.
Авадон сел напротив, прислонившись к стене.
—Он боится. Но не нас. Он боится чего-то другого. Здесь чувствуется… напряжение.
—Кроме напряжения в моих плечах от мокрой одежды? — я потянулась. — Ладно. Поспим, а на утро — марш. Чем дальше от людей, тем спокойнее. Хотя эта похлёбка… она почти стоила риска.
Мы закутались в сухое сено. Темнота в сарае была густой, тёплой, и только слабая щель под дверью отмечалась полоской лунного света. Я лежала и слушала, как тихо дышит Авадон. Всего в паре метров. И вдруг меня осенило. Осенило так, что я чуть не подпрыгнула на месте.
Я лежала в тёмном сарае, пахнущем сеном и старым деревом, рядом с древним существом, пережившим гибель миров, и думала не о Разломах, не о бандитах, не о еде. Я думала о том, как странно и правильно звучит его тихое дыхание в этой тишине. О том, что его улыбка у ручья была самым ценным, что я видела за последние… да за всю жизнь. О том, что я боялась за него, когда наёмники целились из арбалетов. Не за себя — за него. И это не было страхом за союзника или ценный инструмент. Это был ужас при мысли, что этот свет (да, свет, чёрт возьми!) может погаснуть.
О боже. Я влюбилась.
Не начала понимать. Не догадывалась. Влюбилась. По уши. Безнадёжно. Глупо. По-детски и по-взрослому одновременно. В существо, которому тысячи лет. В ходячую трагедию. В того, кто смотрел на облака и видел рыб. Кто учился есть ягоды. Чья улыбка стоила больше, чем все сокровища архива.
Мне стало жарко и холодно одновременно. Сердце заколотилось так, что, казалось, его слышно на весь сарай. Это было ужасно. Это было прекрасно. Это было невозможно. И от этого осознания не было спасения. Оно заполнило всё, как свет осколка когда-то заполнял зал. Только этот свет был внутри. И горел.