Гвидо побледнел.
—Я… я лучше здесь.
—Мудрое решение. Оставайся. Может, выживешь и станешь хорошим человеком. А сейчас, — я повернулась к Авадону, — нам нужно поймать момент. Когда буря стихнет хотя бы на полчаса, чтобы увидеть звёзды. А пока… что у нас на ужин? И, может, продолжим уроки жизни? Гвидо, тебе повезло — ты станешь свидетелем исторического момента: Древний Учится Шутить. Попробуй не умереть со скуки.
Мы вернулись к костру. На ужин были сухари, сало и растопленный снег. Вечеринка мечты. Пока мы ели, я снова завела свою «болтовню ни о чём», теперь уже с участием Гвидо, которому, в обмен на обещание не орать, развязали руки (но не ноги).
—Итак, Гвидо, — говорила я, разломив сухарь. — Объясни мне, как человек, выглядящий не совсем идиотом, решает стать наёмником? Не хватало острых ощущений? Или просто карьера пекаря не задалась?
Гвидо мрачно ковырял свою порцию.
—Денег не хватало. А тут… платят сразу. И обещали долю от большой добычи.
—Ага, «долю». И как часто вам эту долю давали? Кроме обещаний и тумаков?
Он промолчал,что было красноречивее любых слов.
—Вот видишь, — вздохнула я. — Ты стал пешкой в чужой игре. А пешками обычно жертвуют первыми. Запомни это, если выберешься.
Авадон слушал наш разговор, изредка бросая взгляд на Гвидо. Потом неожиданно спросил:
—А что ты любишь? Кроме денег.
Вопрос, заданный его ровным, лишённым осуждения тоном, озадачил Гвидо.
—Я… не знаю. Раньше… нравилось слушать, как поёт сестра. У неё голос был… лёгкий.
—Вот видишь! — я ткнула пальцем в его сторону. — У тебя есть точка отсчёта! «Лёгкий голос сестры». Это уже что-то. Начни с этого. Если выберешься — иди к сестре. Послушай. Может, поймёшь, что это дороже всей добычи в мире. Хотя, — я посмотрела на Авадона, — это он меня научил. Искать то, что нравится.
Авадон встретился со мной взглядом. И в его глазах было что-то тёплое. И понимающее. Как будто он слышал не только мои слова Гвидо, но и всё, что осталось невысказанным между нами.
Буря к полуночи стала затихать. Ветер стих, снегопад прекратился. Небо очистилось, и звёзды вспыхнули с невероятной, почти агрессивной яркостью. Мы вышли из пещеры, увязая по пояс в свежем снегу. Воздух был таким холодным, что обжигал лёгкие. Авадон поднял голову. Его глаза, казалось, впитывали свет созвездий, сопоставляя их с картами в памяти.
— Держи, — сказал он мне, протягивая странный, вырезанный из дерева угломер, который он, видимо, сделал пока я спала. — Наведи на ту звезду, самую яркую в хвосте Малой Медведицы. Зафиксируй угол. Потом — на ту, альфа в Лебеде. Запиши разницу.
Я, послушная ученица, делала, что говорили. Это была странная, почти магическая процедура. Он, стоя в снегу под ледяным небом, тихо диктовал названия звёзд, я измеряла углы, а он что-то вычислял в уме, его лицо было сосредоточенным и… мирным. Казалось, в этот момент он был на своём месте. Не воином, не кающимся грешником, а тем, кем был рождён: смотрителем, наблюдателем, читающим книгу вселенной.
— Есть, — наконец сказал он. — Координаты. Долина в сорока километрах к западу. Путь сложный. Придётся идти по гребням, минуя ущелья. Но туда можно дойти за три-четыре дня, если погода будет.
— Отлично, — я похлопала в ладоши, чтобы разогнать холод. — Значит, у нас есть цель. «Долина Безмолвия». Звучит как курорт. С минеральными источниками тишины и грязевыми ваннами из собственных мыслей. Я уже в предвкушении.
Мы вернулись в пещеру. Гвидо снова связали, но уже не так туго, и оставили ему приличный запас еды и растопленный снег в кожаном мешке.
—Удачи, пешка, — сказала я ему на прощание. — Решайся на перемены. Жизнь — она длиннее, чем кажется, когда тебе двадцать.
На рассвете мы вышли. Буря отступила, оставив после себя ослепительно белый, немой мир. Мы двинулись на запад, оставив тропу к перевалу и, надеюсь, своих преследователей позади. Шли по гребням, где ветер сдул снег, обнажив чёрный камень. Было тяжело, холодно, но в этом был странный покой. Мы были одни. В пустоте. Только мы двое и звёзды, которые теперь вели нас.
К вечеру второго дня пути мы нашли очередную пещеру, поменьше. Развели костёр, съели последние сухари. И снова сидели друг напротив друга. Но теперь тишина между нами была другой. Не неловкой. Не тяжёлой. Она была… наполненной. Всеми этими невысказанными словами, взглядами, общими спасениями и этой новой, страшной и прекрасной правдой, которую я наконец признала.