– Но, может, потому что она все-таки вспомнила про Фера? – спросил он сам у себя вслух.
Имя прозвучало чужеродно. Словно он никогда в прошлом не звал так младшего брата.
Брату не нравилось имя Ференс. Брату не нравилось ни одно из сокращений, которые придумали родители – ни Франц, ни Фриц, ни Фрэнк. И он придумал свое. Ему было лет шесть, и одной из ночей он шепотом жаловался старшему на несправедливость мира: почему мы сами не можем выбрать себе имя, какое нравится? Тогда-то Вольдемар и предложил:
– Действительно, что нам мешает придумать себе прозвища? Про них будем знать только мы с тобой. Даже в садке никто не узнает.
Мару было девять. Из него уже перестали делать дракона.
Но в садок все равно отправляли. Даже без крыльев, магии учиться надо. Без магии он окажется беззащитным перед большим миром. Мар тогда этого еще не понимал.
Садок он не любил… а брату немного завидовал: в тот год еще считалось, что у него неплохие шансы.
Ференс тогда сказал:
– Ты первый! У тебя-то имя нормальное… только длинное.
– Вольмар? Как кальмар, только на «в».
– Что такое «кальмар»?
– Древняя скользкая рыба. Вольм? Как тебе?
– Да ну… как-то странно звучит. Тоже по-рыбному. Давай ты будешь просто Мар… а я просто Фер…
– Ну, давай…
Потом он забыл ту ночь и тот разговор. И Ференс его все равно всегда называл полным именем. А вот он помнил, что брату приятней быть Фером… и до самого последнего дня звал его только так.
До того дня, когда его зашвырнули в глухое темное подземелье с мокрыми стенами и гнилой соломой на полу. В крошечную вонючую камеру. Где Фер лежал один уже несколько дней – даже не Фер, окровавленное маленькое тело, в котором Вольдемар чудом каким-то смог узнать брата.
Мар держал его на руках, прижимал к себе, пытался отогреть и уговаривал не умирать.
Не помогло.
Про лекцию была чистая правда, и надо было спешить, но Мар все равно потратил несколько минут на то, чтобы просто посидеть в тишине. Заменить в голове воспоминания о визите Клары Шторм другими, куда менее мрачными: о луче света из окна. О прохожих там, снаружи. О том, как сквозняк едва заметно шевелит серую от пыли занавеску. В мире много всего красивого, сиюминутного, того, что достойно быть сохраненным в сердце. Кстати, разговор о памяти образа с третьекурсниками, пожалуй, можно начать с этого… с одного единственного ничего не значащего, но яркого воспоминания.
Янка Безымянка
Она много раз пыталась представить себе, как выглядит ее соседка по комнате. И каждый раз образ получался немного другой. Алиса виделась ей то смуглой и темноглазой красоткой из Искателей, то голубоглазой шатенкой, как многие из Бризов или Аркад. Темперамент у нее был исключительно «искательский» – быстрые решения, между идеей и исполнением – несколько мгновений. Говорят же, что Искателей мало осталось, потому что они сначала делают, потом думают…
Алиса была из Саумов, - это очень большой дом, встречается во многих циркусах. А если судить по книгам, то и среди драконов Самумы встречаются. Или встречались раньше.
В хрониках Романа Скальда точно такое было, в «Песне об одиночестве» – там герой дракон из Самумов остается единственным выжившим после нападения химер в небольшом внешнем поселении, Форте Огня. Он держит оборону, ведет хозяйство, поддерживает стену и хоронит погибших товарищей. Он выполняет каждодневную работу, занимается исследованиями, как будто ничего не случилось и даже ведет дневник. Он ученый, но ему хватает знаний, сил и смелости быть и поваром, и охотником, и механиком, и гробовщиком. И так всю долгую зиму, пока не открываются вёрсты… А когда пришла помощь, то нашли в Форте Огня только записи его дневника и завершенное исследование. Ни записки, ни объяснений. Скальд считал, что маг отчаялся ждать весны и, сходя с ума от одиночества, отправился к ближайшему циркусу своими крыльями… не долетел, конечно.