Да зачем же далеко ходить, Юра?! Кого воспитывают кришнаиты?… Так вот, я скажу тебе, кого: улыбчиво покорных, полуголодных, но забывших об этом, самодовольных от истязания людей, и не людей даже, а что-то вроде исхудалого, социально-фанатичного мусорника, в котором шипит ядовитая мантра, будто сладостная слюна ангела-разрушителя, шипит на кусках порубленной души!..
Ослепительно сочная луна зависала высоко в небесном пространстве, и здесь, в городской кухне, ее освещающий свет будто молоком заливал полированный стол.
— Космическое сознание… — прошептал Юра, сидя у окна. Вика тоже находилась на кухне, стояла возле него.
— Что? — спросила она, озабоченно очнувшись от раздумий.
— У Сергея дома должны быть где-то спрятаны ценные книги и личные записи, бумаги, он рассказывал мне о них в ту московскую ночь.
— Зачем тебе они?
— Как ты не понимаешь, — сказал Юра и привлек Вику к себе на колени, — может быть, только я и смогу ему помочь!
— Чем? — всхлипнула Вика и поцеловала осторожно Юру в щеку. — Я уже все молитвы перечитала, какие только могла…
— Его сон — необычен!.. Я знаю: ему удалось покинуть свое земное тело.
— Господи! — воскликнула Вика. — Его душа мается где-то?! Я еще давно чувствовала, что это дьявол его увлекает и… Господи! — устрашилась Вика промелькнувшей мысли и замолчала.
— Что? — настойчиво поинтересовался Юра. — Ты что-нибудь знаешь?.. Да?! Говори же!
— Все началось с той книги, которую я ему принесла в подарок! Будь она трижды проклята!
— Что за книга? Ну, не молчи же, говори! Я прошу тебя.
— «Возрожден ли мистицизм» Там все о загробном…
— Так, — задумался Юра, — надеяться не на что… Ждать или же действовать, прийти на помощь ему… Я должен помочь!
— Господи! — прошептала умоляюще Вика. — Я не хочу потерять и тебя, Юрочка! И тебя уже манит, зазывает Темный!
— Надо помочь Сергею… Понимаешь ты, — надо! — встрепенулся Юра, и Вика вскочила с его коленей и в ужасе прильнула к холодной кухонной стене.
За окном, там, внизу, на улице, будто расшатывались под порывами ветра желтые паруса столбовых фонарей…
А мне ото всего этого стало пуще не по себе! И я словно зажмурился, ослеп… Отшатнулся от кухни, и вдруг: во мраке зазвучали какие-то монотонные, будто заученные кем-то слова:
— День Ангела — девятнадцатый. Месяц — январь. В цифрах — ноль один. Год — одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертый.
Тишина… Какая острая тишина! Малейшее движение мысли в сторону, и можно пораниться об эту тишину!
Вдох:
— Девятнадцать ноль один умножить на одна тысяча девятьсот пятьдесят четыре…
Серебрится поток тишины…
Выдох:
— Три миллиона семьсот четырнадцать тысяч пятьдесят четыре…
Все-таки поранился о тишину! Сверкнуло ее ослепительно белое лезвие, засияло снежно-перламутровое пространство, густо просочились изломанные красные лучинки цифр, над их рядами вспыхнули крупно два зеленых слова:
Формула жизни
3 1 8 15 22 29 26 43 50 57 64 71 78 85
7 2 9 16 23 30 37 44 51 58 65 72 79 86
1 3 10 17 24 31 38 45 52 59 66 73 80 87
4 4 11 18 25 32 39 46 53 60 67 74 81 88
5 5 12 19 26 33 40 47 54 61 68 75 82
5 6 13 20 27 34 41 48 55 62 69 76 83
4 7 14 21 28 35 42 49 56 63 70 77 84
И вот все растаяло, но крепкое чувство памяти увиденного сохранилось, будто все это парит за спиной, оглянись — и увидишь.
Зазвучал голос:
— Ноль — опасность насильственной смерти; единица — воля, выбор, вероятна смерть от болезни; два — судьба, пассивность, чувства, возможна случайная смерть; три — совесть, провидение, движение от основательного прошлого; четыре — реализация, необходимость формы, высшее, сознательное начало, жизнь; шесть — испытания; семь — победа; восемь — среда уровновешенных закономерностей, девять — сути вещей и процессов…
Массивный каменный пилон — вход в храм. Сверкает до гладкой нежности отполированный, каменный куб, а на нем сидит обнаженная, в золотых сандалиях, женщина, вся будто из воска, янтарно-полупрозрачна, строгие изгибы тела, женственные рельефы, ноги сжаты плотно, прямая спина, золотое кружево на шее едва опускается на верхнюю часть спины и груди. Правая рука со свитком папируса прижата к сердцу, несколько складок папируса лежат на коленях и с них опускаются до самых ступней. В левой руке — цветок лотоса, сильно сжата кисть, она прочно удерживает стебель. На голове женщины дымчатое, полупрозрачное покрывало, оно закрывает колени, и немного лишь из-под него выглядывает папирус. На голове женщины — металлический шлем с двумя рогами и шаром на них. Позади же, на фоне пилона — входа в храм, четко выступают две колонны огромные, они поддерживают портал…