Они долго ходили по улицам, прежде чем нашли следующий дом, который значился в Юрином списке. Юра плохо знал город, это чувствовалось. Но ведь он сказал, что родился и вырос в Таганроге. Значит, этот парень что-то скрывал от нее, от «лица немецкой национальности».
Дом на Греческой улице тоже не подошел. Они отправились по новому адресу.
— А как Греческая называлась при советских? — спросила Ларсон.
Юра не знал. Тогда Астрид сказала, что в шахматы Юра не обыграл бы ее.
— Почему?
— Вы говорите мне неправду, Юра. Вы не жили в Таганроге, плохо знаете город. Мне только непонятно, почему вы это от меня пытаетесь скрыть?
Скутаревский растерялся. Он тут же сознался, что приехал из Донбасса к родственникам, а в Таганрог внезапно вошли немцы. И он остался здесь. Вернуться домой не может, так как там еще Советы. Ему нужно как-то зарабатывать на жизнь, поэтому он и пошел в «квартирные агенты».
— А вы — немка? — спросил Юра.
— Почему ты решил, что я — немка?
— Вы хорошо говорите по-русски, но русский не скажет «шоссированная дорога».
— Ну что ж, Юра, раз ты мне сказал правду, и я тебе скажу. Я — не немка. Я — шведка. А мой муж был русским. Мы жили в Ростове. Муж погиб. А теперь я должна зарабатывать на жизнь, как и ты.
— Значит, вы приехали из Ростова. Но ведь Ростов еще не занят немцами?
— Да, немцев там еще нет. А приехала я под культурными штыками.
Астрид намеренно сказала так. Ей хотелось увидеть реакцию Юры.
Скутаревский внимательно посмотрел на Ларсон, но ничего не сказал. Больше о немцах он не говорил. Разговор перешел на то, как жили до войны. По нескольким политическим терминам, по оборотам речи, Ларсон поняла, что Юра парнишка грамотный и, по всей вероятности, комсомолец. Конечно, нельзя было исключить и того, что Скутаревский подослан к ней. Но интуиция подсказывала: это не так.
Наконец они нашли дом, который подошел Ларсон. Он находился на Ленинской, теперь эта улица называлась Петровской. Дом имел два входа — парадный и черный. Двор был небольшим. Он соединялся с соседним, а тот в свою очередь со следующим. Таким образом, через черный ход, дворами можно было выйти в конец квартала и на улицу Фрунзе, которая теперь называлась по-дореволюционному — Николаевской.
Квартира состояла из четырех комнат. Из прихожей — две двери: в кабинет и в коридорчик, к туалету. Из кабинета дверь в спальную комнату, из спальной — в столовую. Окна столовой выходили во двор. Столовая имела овальную форму. Четвертая комната была полутемной. Единственное ее окно выходило в коридор. Посреди коридора — ляда, под ней находился погреб. По просьбе Ларсон Юра открыл ляду — снизу пахнуло сыростью. Из коридора вела еще дверь в кладовку, где хранились дрова и уголь.
Имелась в квартире ванная. Вода для ванной нагревалась небольшим титаном.
На этой квартире Ларсон и остановила свой выбор.
Прощаясь со Скутаревским, она сказала:
— Юра, ты знаешь, где я теперь живу. Если понадобится помощь, можешь обратиться ко мне. Сейчас война, и люди должны помогать друг другу.
Юра поблагодарил.
— А если мне понадобится твоя помощь, как тебя найти?
Скутаревский на мгновение заколебался — это тоже не ускользнуло от внимания Астрид, — но потом назвал адрес.
В квартире, в которой поселилась Ларсон, сохранилась мебель. Было много книг.
Ларсон решила договориться с какой-нибудь женщиной-соседкой, чтобы та топила печь и убирала комнаты. Конечно, она и сама могла убирать квартиру, как это делала в Ростове. Мария Пелагеевна — дальняя родственница мужа — в Ростове была просто членом их семьи, а не домработницей. Она только смотрела за Олечкой.
Но здесь, в Таганроге, Ларсон вынуждена была «держать марку». Ведь она доктору Оберлендеру сказала: не привыкла жить без удобств и заниматься черной работой.
Дом, в котором поселилась Ларсон, был двухэтажный. Верхний этаж занимали две старушки-сестры. Старшая оказалась домовладелицей. До революции ей принадлежал не только этот дом, но дома на Греческой улице и в Итальянском переулке.
После революции дома, естественно, отобрали, а старушки тихо жили наверху в двух комнатах. При немцах они получили обратно свое «недвижимое имущество», выселили жильцов со второго этажа. А дома на Греческой и в Итальянском переулке сдавали в аренду.
Старушки претендовали сначала и на то, чтобы Ларсон тоже платила им квартирную плату. Но оказалось, что нижний этаж еще до революции они продали купцу Тетерникову. Он устроил там магазин. Так что нижний этаж им не принадлежал. Об этом Ларсон узнала от соседей и сказала майору Нейману. Тот позвонил в бургомистерство, чиновники там быстро разобрались и пристыдили старушек.