Пошли мы ранним утром. Сначала было, правда, жутковато. Идешь и невольно думаешь: а немец целится в тебя! Ты у него сейчас на мушке. Нажал — и всё. Что ему стоит? Мы уже могли убедиться — ничего не стоит.
На Касперовке, в старом районе, во многих дворах были колодцы. Город же, центр, Дача, новый Стахановский городок брали воду из моря. Делали проруби и брали. Так что на лед в районе города хочешь — не хочешь, а выходили многие. Немцы знали об этом. Не стреляли. Ну, разве кто побалуется…
В Приморку мы сходили благополучно. Принесли рыбы, кукурузы. Тетка Ганна накормила нас пышками — эти пышки, горячие, только что из печки, я запомнил на всю жизнь…
Немцев на Касперовке в первые месяцы не было. Они выбирали дома получше, те, что в центре. Только позже, когда там стало тесно, появились они и на Касперовке. Двое поселились у Юльки… Пока же немцы нам не мешали. Но мы не собирались, как прежде. Не было ничего такого, что бы нас могло собрать. Школы не работали. Игр — никаких. Могли играть, но не игралось. В гости тоже друг к другу не ходили. Какие теперь гости, когда каждая горсть кукурузы, соленый огурец — всё на счету?!
Могло нас собрать дело. Борьба. Но как бороться и чем? Распространять листовки? Но что в них писать? Что фашисты — гады! Это и так всем ясно. О положении на фронте мы ничего не знали. Радиоприемники, у кого они были, как только началась война, по распоряжению сдали на склады.
Поджигать машины? Их много в городе. Но много и немцев… К машине ни с того ни с сего не подойдешь. И как ее подожжешь? Чем? Спичками?.. Кто-то все-таки поджег. Схватили на улице заложников — десять человек — расстреляли.
Оружия у нас, естественно, не было и быть не могло. Разве украсть у немцев? Но как?
Частыми стали облавы. Сначала гнали людей на окопы. Потом начали отправлять в Германию. Объявили для видимости набор «добровольцев». Их оказалось всего ничего. Тогда стали набирать силой после всеобщей регистрации. Облавы в этом деле тоже играли не последнюю роль. Так что в город лишний раз не высунешься.
У нас с матерью был дом. Пусть не дом, а домишко, но был. Юлька тоже жила в собственном доме. У Спирки дома не было. Они с матерью снимали флигелек у Крючихи. Так звали на Касперовке тетку Дарью Сапожницу. Перед войной муж ее работал на кожевенном заводе. Крал кожу. Попался. Его судили. Дали срок. И вдруг он явился — вскоре после того, как Таганрог заняли немцы.
Крючиху на Касперовке не любили. Была она сварливой, жадной. За глаза ее называли кулачкой. Когда ее мужа посадили, она пустила Спирку с матерью во флигель, сдала за пятьдесят рублей. Кроме того, Спиркина мать, Акулина, еще и обстирывала ее.
Когда пришел муж Дарьи, они решили выселить постояльцев. Невыгодно стало держать их. Платить Акулина не могла, а стирка… Какая теперь стирка!.. Крючиха пришла к Акулине.
— Семь ден сроку вам, чтоб перебрались…
— Куда ж переберемся мы, Дарья?.. Креста на тебе нет…
— Ты смотри — большевичка, а бога вспомнила…
— Да какая ж я большевичка?
— Все равно, Спирка твой комсомолец… Словом, чтоб через семь ден духу вашего не было… Одна жила — пустила, а теперича Степан пришел… Нам самим нужно. Люди у нас разные бывают.
К Степану действительно стали захаживать то староста, то управляющий мельницей…
— Уйдем мы, через неделю уйдем, — пообещал Спирка.
На Греческой, недалеко от порта, стоял пятиэтажный дом, построенный незадолго перед войной. Большая часть его жителей успела выехать. В пустые квартиры никто не вселялся. В таком доме в войну жить трудно. Паровое отопление, естественно, не работало. Печек не было. Водопровод тоже не действовал. А с моря на гору, а потом на верхний этаж воды не наносишься.
На пятом этаже квартиру из двух комнат и заняли Спирка с матерью. Мы с Иваном помогали им перебираться: барахло на тачке перевезли.
Если мы жили плохо, то Спирке с матерью и вовсе было худо. У нас был огород перед войной, Акулина держать его не могла: сама она целый день над корытом, а Спирка со своей ногой на огород не походит.
Когда наши отступали, те, кто порасторопнее, кое-что припасли. Акулина была не из той породы. Спирка же, как известно, калека. Уже к декабрю есть у них было совершенно нечего.
Спирка иногда заходил ко мне. Мать никогда его так не отпускала, то тарелку затирки нальет, то вареного бурака даст. Спирка очень стеснялся, но брал.
Как-то я пошел его провожать. Когда вернулся, мать подошла ко мне, погладила по голове:
— Спирка стал форменный скелет… Неужто наши весной Таганрог не отобьют? Пропадем мы все…