Фронт по-прежнему стоял у Самбека. Но на зиму все затихло. Будто и войны никакой нет. Новостей тоже, естественно, никаких… И вдруг — новость! Ленка Огурец шла по Ленинской — теперь Петровской — с немцем, офицером!
Юлька отправилась к ней. Ленка не дослушала ее.
— Ты что мне, нотации пришла читать? Забыла, что ты теперь не пионервожатая… Ну, что ты на меня так смотришь? Я молодая… Я жить хочу!..
Юлька вернулась расстроенной, я успокаивал ее как мог.
А тут еще одна новость — как обухом по голове: Спирка открыл фотоателье на Ленинской…
— Как! Спирка? Врешь!
— А ты пойди и сам посмотри. Неподалеку от кинотеатра «Рот-Фронт».
— Я схожу к нему, — сказала Юлька.
— Пойдем вместе, — предложил я.
— Нет. Я хочу одна… Я должна с ним поговорить одна…
Я с нетерпением ждал Юлькиного возвращения. Она пришла не скоро. К вечеру.
— Ну что?
Юлька ничего не отвечала, в глазах у нее стояли слезы.
— Значит, это правда?
Юлька только кивнула головой.
— Кто же у него снимается?
— Кто же еще: немцы! И те, кто служит у немцев.
Через несколько дней Спирка сам пришел на Касперовку. К Юльке. Принес ей еду. Теперь у него была еда. Но Юлька у него ничего не взяла. Он раздал нам хлеб, сало… Мы взяли. Но разговора с ним не получалось. Не о чем было говорить. Все чувствовали какую-то неловкость.
Спирка пообещал:
— Я еще приду, ребята… Еще принесу… Вы меня подкармливали, теперь моя очередь.
Спирка пришел снова. Юлька на этот раз даже разговаривать с ним не захотела. Он ушел грустный. Таким грустным я его никогда не видел. Посидел с нами немного. Потом ушел, не попрощавшись.
Его не было два месяца. По слухам, фотоателье его процветало.
Снова он появился на Касперовке уже после Нового года. В феврале, кажется. Дело, во всяком случае, шло уже к весне. И Юлька на этот раз его не выгнала.
Ко мне прибежал Иван.
— Спирка у Юльки уже второй час сидит.
— Врешь ты все…
— А чего мне врать?
Мы вышли на улицу. Сели на лавочку. Солнышко уже начинало понемногу греть. С крыш, с сосулек, капало. Мы просидели еще с час, прежде чем Спирка вышел от Юльки. На этот раз он не подошел к нам. Крикнул только: «Привет, ребята!..»
Что же произошло? Я пошел к Юльке.
— Ты что, помирилась со Спиркой?
— А тебе какое дело?..
— Но ведь ты совсем недавно другое говорила…
— Говорила… недавно… А теперь не говорю… И сейчас больше меня ни о чем не спрашивай. Понял?
Спирка теперь часто бывал на Касперовке. У Юльки. С нами вел себя независимо. Как раньше. Что-то произошло в нем, что-то давало ему силы… И это сразу все почувствовали.
Акулину, мать Спирки, мы не видели с осени. Мы не знали, что у нее уже стали пухнуть ноги от голода. Последний кусок она старалась отдать сыну, ловчила. Но Спирка видел это. Понимал он и то, что до лета они с матерью не дотянут.
Как быть? Можно попробовать зарабатывать фотографией. Но кого снимать? Немцев? Нет, на это он не пойдет. Но разве лучше будет, если они с матерью просто умрут с голоду. Кому от этого польза? И что тут такого? Карточка! Не снаряд, не винтовка, даже не рытье окопов! Всего лишь безобидная карточка.
Что делать? Посоветоваться? Но с кем? Мать — не советчик. С Юлькой? Юлька, конечно, этого не одобрит… Но если он станет зарабатывать, он сможет приносить и ей… Они ведь тоже с матерью голодают. И Спирка решился. Пошел за разрешением к бургомистру.
Чиновник, который оформлял разрешение, спросил:
— Нога… Это ранение?
— Я в армии не был… Это у меня с детства.
Спирке выделили на Петровской две комнаты. Раньше там была какая-то мастерская. За аренду помещения он должен был платить. Еще налог… Но пока ему дали отсрочку. Бургомистр поощрял «частную инициативу».
В основном, как Спирка и предполагал, приходилось снимать немцев. Платили они ему марками. На них можно было купить на черном рынке все.
Когда Спирка притащил куль всякой всячины домой, мать испуганно, не веря своим глазам, зашептала:
— Неужели это все нам?.. Ты бы что на Касперовку снес… Ребята ведь тебя подкармливали…
— Ты ешь, мама, ешь… А я снесу… У нас теперь много еды будет. — Спирка радовался.
Вскоре он пошел к Юльке, а вернулся оттуда как в воду опущенный. Мать сразу поняла.
— Не взяла?
— Не взяла… Ребятам отдал…
Еды теперь у Спирки с матерью хватало. Акулина, по натуре своей человек добрый, делилась с кем могла. Люди брали. Говорили спасибо, но радости от этого Акулина не чувствовала. И у Спирки было скверно на душе.