Спирка видел, как расстреливали в кино. Белые красных. Красные перед расстрелом кричали: «Да здравствует!..» Раздавался залп, и красные падали, сраженные насмерть… Они больше не шевелились… Они уже были мертвы…
Раздался залп. Мужчина в пенсне упал сразу в яму. Девушка сделала шаг вперед и тоже упала, но не в яму. Она была еще жива и стала вновь подниматься… Но голова ее бессильно клонилась вниз, руки подламывались…
Готтш выругался.
— Айн момент, — сказал все тот же полицай.
Он подошел к девушке, взял за руку и потащил к яме. Сбросил ее туда. Потом опустил ствол винтовки и выстрелил… В яму он сбросил и того, с кого снял сапоги. Тот все еще был без сознания. И снова выстрел. Все было кончено. Готтш подошел к легковой машине.
— Фотографии мне нужны через два дня! — сказал он Спирке перед тем, как сесть.
Разве он снимал? Да. Он снимал. Руки его делали это машинально. Он действовал, как автомат, бессознательно.
Его бил озноб: нервное или от холода.
Солдаты, которые ехали вместе с ним на грузовике, оказались из похоронной команды. Они быстро забросали яму. Им помогали полицаи из «русской вспомогательной полиции».
Когда все было кончено, кто-то из немцев крикнул ему:
— Комм!..
Спирка очутился в кузове.
— Ну ты чего, в первый раз? — как бы сочувственно спросил его полицай. — Это ведь не люди… Это коммунисты, бандиты!.. Или, может, ты тоже… комсомол?
Солдаты тянули что-то из фляжек.
— Вер ист комсомол? — оживился немец с ефрейторскими нашивками.
— Я вот говорю, может, он тоже комсомол? — сказал полицай, показывая на Спирку.
Ефрейтор захохотал. Только сейчас Спирка заметил, что он пьян.
— На!.. Ком-со-мол… — Ефрейтор налил из фляжки в крышку из-под термоса.
Спирка отрицательно покачал головой.
— Бери, тебе говорят, — прикрикнул полицай. — Или ты и в самом деле комсомол и в яму захотел?..
Спирка взял и выпил…
Немцы больше не обращали на него внимания. Дрожь прошла. Стало теплее. И самое главное — прошло оцепенение.
Полицай заметил перемену, подмигнул:
— Полегчало?.. Это всегда помогает… В нашей работе без этого нельзя…
Спирку высадили около школы. Он сразу пошел домой. Едва он вошел, мать кинулась к нему, но тут же отшатнулась.
— Спира… Спиридон… Ты что, пьяный?..
— Я не пьян, мама… Не приставай ко мне…
Он прошел в свою комнату, снял сапоги. «Как тот… Только с того сапоги сняли… Куда он их денет? Продаст на базаре?.. Я тоже купил эти сапоги на базаре…»
Бессвязные мысли роились в голове. Спирку подташнивало. Он не привык к алкоголю. Голова была какой-то дурной.
Ночью Спирка проснулся. Темно, хоть глаз коли, и тихо. Голова была ясной, и он все вспомнил. Особенно отчетливо он видел девушку… Как она пыталась подняться! А теперь она — в земле. Как ее звали? Кто она? Комсомолка? Но Спирка тоже комсомолец, а его не расстреливают… За что ее? На заложников все трое не похожи… Тот, что просился, украл пистолет… Может, и не он. Но кто-то же украл!..
Если б было оружие… Но что он сделает с пистолетом? Пулемет бы! Пулемета не достанешь. Спирка снова в воображении увидел эту девушку и вспомнил Юльку. Вспомнил выпускной вечер… Танцевать он не мог. Из-за ноги. И Юлька почти не танцевала. Ради него. Она была в зеленом платье…
— Ты все-таки что-нибудь решил? — спросила она тогда Спирку.
— В каком смысле?
— С учебой…
— Мать хочет, чтобы я учился дальше… Но я еще не решил… Ей будет трудно. Я ведь сейчас ей помогаю. А если буду учиться — со стипендии не поможешь.
— А я решила. Поеду в Москву… Думала, и ты поедешь…
Неужели это было всего каких-нибудь несколько месяцев назад? Они стояли в уголке, в актовом зале… И не было никаких немцев… А эта девушка? Училась где-то или работала? Знают ли ее родные, близкие, что ее нет больше? Знают, что ее расстреляли? Какое у нее лицо?.. Странно, но лица он не мог вспомнить. И тут он поднялся и решил проявить пленку.
Спирка проявил и сразу вспомнил лицо погибшей. Надо показать ее Юльке. Ведь Юлька была активисткой. Бывала на разных слетах, конференциях. Может, она ее знает? А что он ей скажет? Откуда у него эта фотография? Значит, надо будет сказать, что он снимал, когда их расстреливали. То есть как бы сам участвовал в расстреле. От этой мысли Спирке стало не по себе. Нет! Юльке он ничего не расскажет. Никому не расскажет… Пока что-нибудь не придумает, пока что-нибудь не сделает такого, что можно будет рассказать, не таясь…