— Ты так говоришь, будто мы в детскую игру играем.
— Нет, это не детская игра. Совсем не игра. И мы уже не дети.
— Но что надо делать?
— Нет, ты сначала ответь: ты мог бы?
— Но что мог?
— Ну, мог бы, скажем, перейти линию фронта, чтобы доставить нашим важные сведения?
— Какие еще сведения?..
— Ты не ответил на мой вопрос… Неужели я в тебе ошиблась?
Эта фраза прозвучала для меня обидно.
— Я мог бы!.. Я могу! Еще не знаю как, но могу. Могу попытаться… Но ты не договариваешь. Значит, не доверяешь. А если не доверяешь, незачем заводить этот разговор.
— Я тебе доверяю. Но еще раз предупреждаю: это большой риск… Это может стоить жизни.
Сначала я подумал, что Юлька просто проверяет, испытывает меня. Была у нее такая манера — испытывать мальчишек. Но тут я понял, что за Юлькиными словами действительно что-то серьезное. Значит, она с кем-то связана. С подпольем? Недаром же она спросила меня: «Мог бы ты стать подпольщиком?»
— Я сделаю все, что ты скажешь. Честное комсомольское.
— Тогда слушай…
Вначале Юлькин рассказ разочаровал меня. Оказывается, никакого подполья нет. Вернее, Юлька ничего о нем не знает. Есть она и Спирка. И Спирка снимает немцев, которые приходят к нему в ателье. И это называется «ценные сведения»! И это надо доставить через линию фронта?
— Послушай, Юлька, а не кажется тебе, что все-таки это детская игра. А ваши ценные сведения — выдумки. Я принесу, а меня наши на смех поднимут…
— На смех не поднимут, — зло сказала Юлька. — А если струсил, скажи прямо… Другого найду!
— Я струсил?.. Много ты понимаешь! Я хоть сейчас готов! Я только спросил…
— Спросил, — все еще злясь, сказала Юлька. — Я вот завтра кое-что покажу тебе…
На другой день она мне показала некоторые фотографии.
— Все это переснято на пленку. Если что — постарайся обязательно засветить. Иначе всем нам смерть! А это вот офицер новой авиационной части, которая прибыла на Таганрогский аэродром несколько дней назад, — поясняла Юлька.
— А ты откуда знаешь, что несколько дней назад?
— Я сама слышала. Этот офицер встретился с приятелем в фотоателье и сказал ему: «Неделю назад я купался в Средиземном море. Мы базировались на Сицилии. А здесь у вас так холодно…»
Я понял, что это действительно не игра. Если я попадусь с этой пленкой — конец! Но в пятнадцать лет трудно поверить в свою смерть. Хотя смерть тогда мы видели почти каждый день, она постоянно была рядом, все же мысли о своей смерти в голову если и приходили, то не оставляли там следа. Они не сдерживали нас.
Моя жизнь вновь обрела смысл. Ничегонеделание, которое представлялось таким заманчивым, когда мы учились в школе, оказалось засасывающей черной пустотой. Теперь я выбрался из этой пустоты на свет. Меня окружала тайна. Я жил в ней. Она отделяла теперь меня от всех других ребят на Касперовке.
Мы собирались несколько раз втроем, обсуждали, как идти, какой дорогой. Спирка предложил через Самбек.
— Там, кажется, у тебя родственники есть? А Самбек — это линия фронта.
— Нет, через Самбек не пройдешь. Дядька недавно приходил с Самбека, говорил — там и мышь не проскочит.
Я сказал, что пойду морем. Я уже ходил морем. Правда, это было днем. И мы шли, собственно, по берегу. Теперь надо было выйти в море подальше.
— А ты слышал, — сказала Юлька, — что у Поляковки и у Петрушино уже пытались несколько человек уйти морем к нашим? Их всех постреляли.
— У тебя есть другой план? — спросил я.
Все-таки сошлись на том, что я пойду морем.
Была еще одна опасность — выйти в море и заблудиться. Компаса у нас не было. Береговая линия Таганрогского залива идет дугой. В какую сторону надо идти, когда выйдешь в море? Таганрог на северном берегу Азовского моря. Противоположный берег, где наши, — южный. Но тот берег далеко. Наши стояли значительно ближе, около Приморки. Надо идти вдоль берега.
Я решил, что пойду с Дачи. Днем отправлюсь к тете Дуне. Дом ее стоит у самого моря. Там есть тропинка, проход в минном поле, по которой жители Дачи ходят в море по воду.
Раз я решил идти с Дачи, тетя Дуня должна все знать. Не все, конечно, но то, что я пробираюсь к нашим. И, конечно же, об этом должна знать мать. Как ее уговорить, как убедить, чтобы она отпустила меня? Я понимал, что сделать это будет нелегко.
Я все рассказал матери, и она, конечно, сразу заплакала.
— Мама, ты хочешь, чтобы меня угнали в Германию? Я ведь скрываюсь от регистрации на бирже труда. Рано или поздно они меня возьмут, и тогда, наверно, мы с тобой больше никогда не увидимся… А тут надо всего только один раз рискнуть. Да и какой там особенный риск? Мы же ходили с тобой в Приморку. Сходили и вернулись.