— Но то было днем… Не мы одни ходили…
— Вот именно — днем. А это ночью. Ничего не видно. Я — в белом халате. Уже не один так ушел на ту сторону, — соврал я. — Ты же сама говорила: «Мне бы только дождаться наших, чтобы ты был у наших, и больше я ничего не хочу». Вот я и буду у наших…
Долго мне пришлось убеждать мать, пока она наконец согласилась.
По договоренности с Юлькой и Спиркой, я должен был вернуться тем же путем. Получить от наших задание и вернуться. Но я уже не стал говорить матери об этом. Это бы еще больше ее разволновало. Я убеждал ее: всего один раз пройду — и все.
Для Юльки и Спирки, если я не вернусь, значило другое: я не прошел.
К тете Дуне мать в тот вечер пошла со мной вместе. Мы поужинали. Говорить перед расставанием не хотелось. Когда уже что-то надумал, решился, ждешь только одного: скорее бы. Время тянулось медленно. С матерью мы договорились: если кто будет спрашивать меня из ребят, она скажет, что я пошел на менку в деревню.
Мать вышла на улицу посмотреть, темно ли?
— Ну что? Темно? — Я бодрился.
Не могу сказать, что мной овладел страх. Но было не по себе. Не прогулка предстояла! Может, в последний раз вижу мать, тетю Дуню… Но я знал, что все равно пойду, что уже не могу не пойти. Скорее бы только.
Мать, тетя Дуня и я дошли до берега. Обнялись. У матери лицо от слез было мокрым. Она перекрестила меня. Я всегда считал, что она неверующая. А тут — перекрестила.
Они остались у камышей, а я пошел дальше. Старался шагать осторожно, тихо. На мне были валенки с галошами. Под ногами тихо похрустывало. Но мне казалось, что этот хруст разносился по всей округе. Особенно трудными, напряженными были первые сотни шагов. Ночь же казалась уже не такой темной. Хоть и слаб свет каганца, но все же это свет, а со свету на улице сначала всегда кажется темнее. Потом глаза привыкают. Темнота как бы редеет.
Тихий, настороженный берег постепенно удалялся за спиной. Справа смутно угадывались его очертания возле бухты. Время от времени я поглядывал в ту сторону: там стоял прожектор. У меня не было часов. Сначала я пытался считать шаги. Шаг — примерно восемьдесят сантиметров, а метр — одна секунда. Когда-то, еще до войны мы устраивали такую проверку. «Так можно определить время и расстояние, которое буду проходить», — решил я. Но скоро я сбился. Мои мысли были заняты другим — берегом. Видят ли немцы меня оттуда? Смогут ли они меня обнаружить? И если обнаружат, что будут делать: только стрелять или пошлют кого-нибудь вдогонку? Я перестал считать. Счет мешал следить за берегом. «Мне бы только выйти в море… Только бы в море подальше. Там они меня не увидят!» Потом я поверну на девяносто градусов и буду все время видеть берег боковым зрением. Сейчас же он был у меня за спиной, и я не мог все время оборачиваться. Справа по-прежнему высился полузасыпанный снегом берег у бухты. Порт находился еще правее. Но его не было видно — белесая мгла скрывала портовые краны.
Хорошо, что я надел галоши. Я хотел было идти в одних валенках — к ночи ведь подмораживало. А в валенках, так мне казалось, можно идти тихо. Не так слышно, когда идешь, — валенки мягкие. Но мать уговорила меня надеть галоши. Странно, чем дальше я шел в море, тем чаще попадались на льду лужицы воды. Я старался обходить их — ведь там могли быть и полыньи.
Внезапно вспыхнувший свет заставил меня вздрогнуть. Прожектор! Хотя я давно ждал этого, а все-таки что-то внутри екнуло. Я повалился на лед. И застыл. Щека моя прижалась к холодному, влажному. Но я боялся шевельнуться, обнаружить себя.
Луч прожектора скользил по льду. Со стороны Стахановского города включился еще один прожектор, и его щупальце тоже стало шарить вдоль берега.
«Все! Сейчас заметят!»
Было очень светло. Почти как днем. Во всяком случае, там, где я лежал. Щупальца прожекторов скользили то вправо, то влево. Через меня перекатился широкий луч. Потом еще раз!
«Только бы скорей погасли! Только бы скорей!..»
Наконец прожекторы погасли. Я собирался уже подняться, когда они вспыхнули снова. И тотчас же с берега зарокотал крупнокалиберный пулемет. Он бил трассирующими пулями. Цветастые траектории шли веером. Кое-где этот веер натыкался на лед. Это можно было бы назвать красивым, если бы я был на берегу, а не на льду и не думал о том, что стреляют по мне.
За Стахановским тоже зарокотал пулемет. Отдаленно, приглушенно. Пулеметную пальбу по ночам мы не раз слышали на Касперовке. То ли кто-то пытался подойти к берегу, то ли немцы стреляли для острастки. Все-таки было похоже, что для острастки. Уж слишком широким был этот веер. Вблизи меня он скользнул только раз и теперь летел в сторону порта.