Но вот погасли прожекторы и прекратилась стрельба. Теперь я не торопился вставать: не повторят ли немцы все сначала? Пролежал минуты две. Все было тихо. Тогда я поднялся. На первый раз обошлось. И сразу появилась уверенность: дойду.
Я зашагал быстрее. Теперь я не боялся, что меня услышат. Если не услышали до сих пор, то теперь не услышат. Я уже отошел от берега по моим расчетам, не меньше чем на километр.
Когда во второй раз зажглись прожекторы, меня это уже не так испугало. Я понял, что такой у немцев установлен порядок — просто время от времени зажигают прожекторы и стреляют. Это совсем не значит, что меня обнаружили. Я отлежался и на этот раз.
Пора было уже поворачивать. Берег в темноте едва угадывался. Но три трубы металлургического завода отчетливо различались на белесом фоне неба. Я повернул и пошел в том направлении, где должна была быть, по моим предположениям, Приморка.
По льду идти не так удобно, как по земле. Если по хорошей дороге за час можно пройти спокойным шагом километра четыре, то на льду больше трех не сделаешь. До Приморки по прямой километров двенадцать. Следовательно, мне предстоял четырехчасовой марш. Я так и подумал: «марш», по-военному.
Когда я выходил из дому, ходики показывали одиннадцать ночи. До рассвета еще много времени. Я шел не торопясь, но и не медля. Шел обычным шагом. Так мне советовал Спирка: «Будешь стараться идти быстрее — будешь больше оскользаться, скорее устанут ноги. Иди нормально. Времени тебе хватит».
Как только на берегу вспыхивали прожекторы, я валился на лед и замирал. Один раз, правда, струя трассирующих пуль прошла от меня совсем близко. Мазнула по торосу, и во все стороны полетели со звоном осколки льда.
Трубы металлургического завода постепенно удалялись. Точнее, они перемещались. Если раньше я видел их под прямым углом, то теперь этот угол становился все более тупым.
Когда я шел по льду Таганрогского залива весной сорок второго года, мне трудно, невозможно было представить далекий восемьдесят третий год… Но вспомнить сейчас все, о чем я тогда думал, тоже трудно. Как ни странно, но мне кажется, что чувства в памяти хранятся надежнее. Я помню, что мне было сначала страшно. Потом этот страх отступил. Все больше крепла надежда: «Дойду! Увижу своих… Буду у своих…» Я и думал об этом, и старался не думать — боялся сглазить. Это было похоже на чувство, которое бывает в игре, когда тебе везет. Думать об этом было радостно — это я помню. С такой радостью не могла сравниться ни одна другая, какую я переживал раньше.
Я шел уже третий час. Усталость начала постепенно вытеснять все чувства и мысли. Ноги болели. Я мог часами гонять футбольный мяч по Степку́, но одно дело гонять в футбол, другое — идти по льду.
Я растер пятку. Боль становилась все острее. Я сел на лед и снял валенок. Оказывается, на пятке протерся носок. Я опустил его, кое-как подвернул и снова сунул ногу в валенок. Вроде стало полегче. Но ненадолго: пятка уже была растерта. Я шел теперь прихрамывая.
То, что я испытывал недавно, радость, стало убывать. Казалось, ближе к цели, почему бы это? Мной стало овладевать другое чувство — тревога. Это было, как я теперь понимаю, помимо моей воли и моего сознания. Нога болела все сильнее, и я, естественно, шел медленнее. Берега больше я не видел. И мне начинало казаться, что я потерял ориентировку. Трубы металлургического завода, которые служили мне маяком, тоже больше не просматривались. Я шел теперь вслепую, одним чутьем. И мог, конечно, сбиться с пути — выйти в открытое море или напороться на берег, где немцы с пулеметами. Прожекторы они почему-то зажигать перестали.
Я шел уже не меньше четырех часов. Меня стал одолевать страх, что я заблудился. Он становился сильнее страха перед немцами. Я несколько изменил направление, взял как я считал, ближе к берегу.
Мелькнула мысль: может, вот здесь, за торосом, отсидеться, пока не станет развидняться? Тогда и сориентироваться будет легче. Как я теперь понимаю, во мне заговорила тогда усталость: хотелось посидеть, отдохнуть. Нога болела… И мысли невольно пошли в этом направлении. Но все-таки здравый смысл, воля одолели. Я пошел дальше. Небо в той стороне, где были наши, стало как будто светлеть. Бывает такое время, когда рассвет начинает едва брезжить, только угадывается, и кажется, что это еще не рассвет — просто твои глаза стали лучше видеть в ночи, попривыкли.
Силы были на исходе. Нога болела нестерпимо. И тут я заметил как бы темную полоску, которая просвечивала сквозь белесую предутреннюю мглу. Берег! Камыши!.. Камыши росли только у Морского Чулека и Синявки! Значит, я прошел!.. Значит, здесь уже должны быть наши! Я сел на лед и заплакал… Я плакал и был рад, что меня не видят ни Спирка, ни Юлька… Слезы беззвучно лились по щекам. И вдруг они прекратились. Высохли. Я поднялся и пошел к берегу.