Меня остановил крик:
— Стой! Кто идет?
— Свои! Свой я!
— Стой, тебе говорят!
— Свои!..
— Ложись…
Я упал. Ко мне подошли двое. Заставили встать.
— Смотри, мальчишка совсем… Ты откуда?
— Из Таганрога я, из Таганрога… Ведите меня к командиру.
— Ну пошли, разберемся…
Меня привели в теплую хату. Воздух был спертый, пахло немытым телом, портянками. Красноармейцы лежали впокат на полу, на шинелях и на чем попадя.
Красноармеец, который привел меня, стал будить молодого, с усиками:
— Товарищ лейтенант! Вставайте… Мальчишку вон задержали… Говорит, из Таганрога.
— Какой еще мальчишка? — Лейтенант нехотя поднялся с лежанки. Почесал волосатую грудь: ворот его полотняной нижней рубахи был расстегнут. Посмотрел на меня сонными глазами: — Так откуда ты?
— Из Таганрога, — повторил я.
— А не врешь?
— Честное комсомольское слово.
— Ладно, сейчас я оденусь — разберемся… Кравченко, возьми его пока в караульное помещение, я сейчас приду…
С красноармейцем Кравченко (на всю жизнь запомнил я эту фамилию, а вот фамилию лейтенанта до сих пор не знаю. Никто ни разу не назвал его по фамилии) мы пришли в другую хату. И здесь было жарко натоплено и все спали. Один только сидел у керосиновой лампы на стуле и зашивал рукав гимнастерки.
— Садись, — сказал Кравченко. — Есть хочешь?
— Мне бы попить, дядя…
— А вон ведро.
Губы пересохли. В горле першило. Я черпнул из ведра алюминиевой кружкой и припал к ней. Выпив одну, зачерпнул вторую… Я физически чувствовал, как вода идет по мне, как она меня наполняет. И с ней возвращались силы. Я оторвался от кружки на мгновение, передохнул и допил.
— Как же ты шел? — спросил Кравченко. — Все время морем?
— Морем.
— У них же мины там…
— Мины. А я тропку знаю.
В это время в хату вошел лейтенант. Теперь он мне казался еще моложе. Лейтенант снял полушубок, шапку. На груди у него был орден Красной Звезды. Я никогда не видел ордена так близко… Лейтенант, видно, заметил мой взгляд. Едва заметная улыбка тронула его губы.
— Ну, рассказывай все по порядку.
Я стал рассказывать про Спирку, про Юльку, про Спиркино ателье.
— Ты покороче…
Это меня немного обидело: я шел, по мне стреляли, я принес важные сведения… а он говорит: покороче. Я вытащил пленки, завернутые в черную бумагу.
— Здесь все… Только я должен это передать самому главному вашему командиру.
— Что это?
— Фотопленки.
— Ну-ка, дай сюда. — Лейтенант потянулся к пленкам рукой.
— Нельзя, товарищ лейтенант! Их нужно сначала проявить…
— Чего же вы там их не проявили?
— Разве не понимаете? — снова с обидой сказал я. — А если б меня поймали?
— Ну и что?
— Поймали и отобрали бы пленки.
— Конечно, отобрали бы…
— А я бы взял их и засветил…
— Смотри ты, конспираторы, — не то с удивлением, не то с уважением сказал на этот раз лейтенант. — Так говоришь, самому главному командиру? Кравченко, отведи его к Сарычеву.
— Есть, товарищ лейтенант.
На улице уже совсем рассвело. Недалеко от хаты стоял танк. Наш танк так близко я тоже видел впервые. Сначала я подумал, что на нем изморозь. Потом догадался, что он так раскрашен — маскировка, камуфляж.
На подворьях виднелись подводы. Один танк стоял прямо на улице. Попалось несколько грузовиков: в селе располагалось немало наших войск. И все-таки я был немного разочарован: как-то все выглядело мирно, сонно, всего два танка, несколько грузовиков, повозки… А ведь это почти фронт… Конечно, у меня были мальчишеские представления об армии, о размещении войск, о фронте… И все-таки это фронт! И я на фронте! Видели бы меня сейчас Спирка и особенно… Юлька!
У Сарычева была шпала на петлицах — капитан. Как потом я узнал, он был начальником дивизионной разведки — а в Синявке стоял штаб дивизии. Капитан был уже выбрит, от него пахло одеколоном. Капитан любил одеколониться. Это все знали в дивизии. В свое время и я узнал. У него никогда не переводился трофейный одеколон.
Сарычев выслушал внимательно, не перебивал. И это сразу расположило меня к нему. Когда я закончил, он стал переспрашивать, как я шел, как прошел минные поля. Не доверяет он мне, что ли? Но я не обиделся: почему он должен сразу мне доверять?