Astrid

Я не хотела идти. Не хотела оставлять его одного. Не хочу скрывать от тебя: я любила его. И он любил меня. Поэтому я и не хотела уходить. Тогда он мне сказал, что это приказ. Что я должна уйти. Что он сделал дубликаты фотографий всех предателей. И если пленки, которые мы послали с тобой, почему-либо попали к немцам или засвечены, то фотографии все равно должны попасть к нашим, когда придет время.

Он убедил меня, что я должна идти. Я ушла. С мамой мы на всякий случай договорились, что если меня кто-нибудь будет спрашивать, то она скажет, что я ушла на менку, и назовет не Федоровку, а Николаевку.

Ты, может, подумаешь, что мы не доверяли тебе и предполагали, что если ты попал в руки немцев, то можешь выдать нас. Нет, нет! И я и Спира — мы верили тебе. Ты так, пожалуйста, не думай. Но ведь тебя могли убить, а пленки попасть к немцам. По пленкам нетрудно было выйти на нас. Поэтому Спира так и решил. Помнишь, ты говорил: «А Спира — хороший конспиратор!» Действительно, у Спиры был дар — предвидеть, предусмотреть. Его предусмотрительности я обязана жизнью! Если бы он не настоял, чтобы я ушла в Федоровку, меня бы уже не было…

Когда Спиру арестовали, вскоре полицаи и немцы пришли в наш дом. Полицай ударил маму, кричал. Они, конечно, допытывались, где я?.. Маму забрали в гестапо. Ее там били… Устроили очную ставку со Спирой. Мама говорит, что он выглядел страшно… Так они его избивали. Он только успел сказать маме: «Тетя Глаша, я им ничего не сказал!» И потом, сколько они его ни били при маме, он не проронил ни слова. Когда он потерял сознание, волоком его оттащили в камеру.

Маму продержали около месяца. Потом выпустили. Она говорит, что за нашим домом следили. Дольше всего она боялась, что я вернусь и немцы меня схватят. Когда тетя Ориша, что жила от нас через дорогу, шла на менку, мама попросила ее: «Зайди в Федоровку и передай Юленьке, чтобы она не возвращалась в Таганрог, чтобы она пряталась, пока не придут наши». Тетя Ориша и передала мне, что Спиру повесили.

Когда Спиру повесили, к маме пришла тетя Акулина — мать Спиры. Они, конечно, обе плакали. Тетя Акулина стала виниться: это она сказала полицаям, где я живу… Они ее тоже забрали в гестапо и били. Она и сказала…

Я много думала о том, как немцы узнали, что делал Спира. И решила, что ты, наверное, погиб, а пленки попали в руки врага. Когда наши освободили город и я вернулась, Иван принес мне листовку, которую он подобрал еще весной сорок второго года. Это была не совсем листовка. Скорее, газета. Фотогазета. В ней много фотографий и тексты, конечно. И когда я увидела одну фотографию — у меня сердце замерло. Это была Спирина фотография. Помнишь, одна из первых: Готтш, а с ним немцы и полицаи расстреливают троих, и среди них та девушка, о которой нам рассказывал Спира. А под фотографией подпись: «Чудовищные преступления творят гитлеровцы на советской земле. Палачи не щадят никого: ни стариков, ни женщин, ни детей. Кровавый след тянется за фашистской армией. Но сколько бы ни бесчинствовали людоеды двадцатого века на нашей земле, придет час и возмездие грянет!»

Что я испытала тогда, когда увидела эту фотографию! Если она появилась в нашей газете, значит, ты жив, ты прошел! Но ведь эта фотография и погубила Спиру. Я больше теперь в этом не сомневалась. Раз газету подобрал Иван, ее подобрали и другие. Немцы в том числе. Или полицаи. Конечно, она попала к Готтшу. Пришла разгадка. Страшная разгадка. Я, конечно, очень разволновалась. Уже больше года, как не было Спиры в живых. Боль от этой потери не прошла, но несколько притупилась. Я подумала тогда о другом: если бы Спира знал, что он погиб не зря, что и он внес свой, пусть небольшой, вклад в нашу победу! Ведь мы все об этом так мечтали!..»