Мы сидели на лавочке неподалеку от того места, где немцы в сорок первом году устроили кладбище. Перенесли ли останки тех, кто пришел поработить нашу землю, или они покоятся здесь, в этой не порабощенной ими земле?..
— Не мог бы ты, по крайней мере, разыскать этого капитана… и узнать, как все-таки фотография попала в газету?
— Я могу попробовать. По моим сведениям, Сарычев после демобилизации уехал в Ленинград.
— Сделай это! Прошу тебя. — Юля пытливо посмотрела на меня.
— Хорошо. Я сделаю.
Я написал в адресное бюро, в Ленинград. Мне ответили: Василий Петрович Сарычев, 1907 года рождения, проживает на проспекте Науки, дом такой-то, квартира такая-то.
На мое большое письмо вскоре я получил от Сарычева такое же большое взволнованное письмо.
«Фотографии, которые ты тогда принес, пошли по назначению: те, где была снята военная техника, — в разведотдел армии. Те, где были сняты предатели, забрала контрразведка. Но, перед тем как майор Калмыков отправил их в отдел СМЕРШа, в армию, у нас побывал фотокорреспондент. Фамилии его я не запомнил. Он попросил разрешения переснять те снимки, где были расстрелы и казни наших людей. Мы, конечно, разрешили…»
Я не стал пересылать это письмо Юле, поехал к ней сам. Хутор, где она работала, оказался большим селом. На окраине — новая двухэтажная школа. Юля жила неподалеку. Она снимала комнату у одинокой старой женщины, сын и муж которой погибли на фронте.
Я показал Юле письмо. Спросил:
— А куда ты дела те фотографии, что Спирка передал тебе?
— Отдала нашим, конечно.
— И ты ничего не знаешь, как ими распорядились?
— Почти ничего. Я как-то обратилась в органы, мне сказали: «Фотографии ваши нам очень пригодились».
— У тебя ничего не осталось?
— Кое-что осталось. Те, что были по два экземпляра.
— Они у тебя здесь?
— Да.
— Не позволишь мне взглянуть на них?
— Зачем?
— Я ведь их по существу и не видел тогда. Я ведь нес пленку…
Среди фотографий сохранилась и та, с девушкой, о которой столько говорил нам Спирка. На вид девушке было года двадцать два.
— Не удалось установить ее имя? — спросил я.
— Нет!
— Ты можешь дать мне эту фотографию?
— Конечно. Но зачем?
— Я узнал фамилию редактора газеты, где появилась эта фотография. Он живет в Иркутске. Я мог бы послать ему фотографию. Может быть, он что-нибудь вспомнит.
— Это ты хорошо придумал.
Ответ из Иркутска пришел довольно быстро.
«Я очень хорошо понимаю Вас, — писал бывший редактор газеты. — Прошло много, очень много лет, но память войны будет жить в нас до самой смерти. История, которую Вы мне поведали, очень меня взволновала. Но мы ведь ничего не знали тогда о происхождении этой фотографии.
Я послал корреспондента-организатора младшего политрука Мишина с заданием под Ростов. Самолет, на котором Мишин возвращался в редакцию, потерпел аварию. Экипаж и Мишин — все погибли. Среди вещей Мишина нашли несколько фотопленок. Мы решили, что они трофейные, что их отобрали у немецких солдат, которые попали к нам в плен. Решили так потому, что снимки на них явно были сделаны за линией фронта — следовательно, немцами.
Снимок, который Вы мне прислали и который мы в свое время отобрали для номера, был очень впечатляющий… Я надеюсь, Вы поймете меня… Если бы мы, конечно, знали…»
Вот как оно было…
Я переслал это письмо со своими приписками Юле. И вдруг получил от нее книгу — Юлиус Мадер, «Сокровища черного ордена». Я знал этого замечательного немецкого публициста, который живет в ГДР. В этой книге Юлиус Мадер называл фамилии военных преступников, преспокойно живущих сегодня в Западной Германии.
«Открой страницу 256», — писала Юля.
Я раскрыл книгу на этой странице. На ней жирной чертой было подчеркнуто… Готтш! «Однофамилец?.. Неужели тот самый!» В книге рассказывалось о том, как гитлеровцы делали фальшивые деньги — доллары, фунты стерлингов. Потом забрасывали эти фальшивки в Англию, надеясь таким образом расстроить, подорвать экономическую систему, вызвать девальвацию. Для этой цели гитлеровцы привлекали заключенных — художников и уголовников-фальшивомонетчиков, которые находились у них в лагерях. Всех этих людей потом уничтожили. Среди причастных к этому грязному делу был и некий Готтш. Оберштурмбанфюрер. Это довольно высокий чин в эсэсовской иерархии. А тот Готтш, что был в Таганроге, имел сравнительно небольшой чин. Но ведь за четыре года он мог выслужиться.