Ларсон подошла к урне и стала выбирать из нее рисунки.
— Прошу вас, выбросьте, пожалуйста. Я нарисую вам русского мальчика, — пообещал Урбан. — Это был черновой набросок. Теперь, когда клятва нарушена, я чувствую, что не остановлюсь. Это как первая рюмка для алкоголика после долгого воздержания. У меня только будет одна просьба — кроме вас мои рисунки никто не должен видеть и никто не должен знать о них. И еще у меня просьба: не могли бы вы попозировать мне?
— Позировать? Но где?
— А если у вас? Дома.
— Но что скажут в отделе, если вы часто будете приходить ко мне?
— Для вас это имеет какое-то значение?
— Нет, но… ваше предложение все-таки так неожиданно.
— Вы никогда не страдаете от одиночества, фрау Ларсон? — спросил Урбан и пристально посмотрел на нее. Глаза у него были серые, но не холодные.
— Большинство людей страдают от одиночества. Особенно теперь, когда идет война. Многие семьи разрушены, распались, и с каждым днем становится все больше вдов и сирот, — ответила Ларсон.
— Но иногда война и сводит людей, как свела нас с вами.
— У вас нет семьи, Урбан?
— Нет.
— И не было?
— Была жена, но я не хочу о ней вспоминать.
— А у меня был муж, и я очень любила его. Вы понимаете, что мне было непросто взять и бросить все: дом, родителей, привычный уклад, комфорт, которым я была окружена. Презреть условности, почти бежать с возлюбленным в Россию, в советскую Россию, о которой писали столько ужасов.
— Вы были счастливы с мужем?
— Да, я была с ним счастлива. Собственно до тех пор, пока я не познакомилась с ним, я не знала, что это такое. Ведь под счастьем мы подразумеваем совсем иное, не само счастье как таковое, а его эрзац. Богатство, положение в обществе, успех — вот что такое счастье, внушали мне и в семье, и в привилегированной школе, где я училась. А счастье оказалось совсем другим. С мужем я жила в палатке в песках Каракумов. Потом мы жили в Сибири. Зимой там стояли тридцатиградусные морозы. Я ходила в валенках и в тулупе, какие носили извозчики в дореволюционной России. Сама стирала и себе, и мужу, и мои руки от холодной воды были покрыты цыпками, но я была счастлива. Это вам может показаться невероятным, но это было так.
— Нет, почему же. Я знаю, что счастье не в деньгах, не в успехе. В свое время у меня были и деньги, и успех. И казалось тогда — была любовь. На поверку вышло не так. Любовь была не ко мне, вот к такому, каким я сейчас стою перед вами, а к тому, что окружало меня, — успеху, деньгам. Хотя это в то время было неотделимо от моей персоны.
— Да, я вижу, вы действительно очень одиноки.
— Мне не хотелось, чтобы вы жалели меня.
— Я вас не жалею.
— Так что вы ответите мне, фрау Ларсон: вы согласитесь позировать?
— Я отвечу вам завтра. Хорошо?
— Я буду ждать.
Глава третья
— Фрау Ларсон, я приехал за вами! — В дверях стоял Дойблер.
На его холеном лице застыла улыбка. На нем была шинель с меховым воротником и военная фуражка с теплыми клапанами.
— Оденьтесь потеплее. Сегодня холодно.
— Куда вы собираетесь меня везти, оберштурмфюрер? — Чувство тревоги снова кольнуло ее.
— Мы едем в Ростов и разыщем вашу дочь.
— Ростов уже взяли?
— Наступление началось, и исход его не вызывает сомнений. Большевики уже смазывают пятки.
— А откуда вы это знаете?
— Фрау Ларсон. — Дойблер развел руками и произнес это таким тоном, будто снова говорил с несмышленым ребенком. — Я ведь офицер Службы Безопасности и занимаюсь не только контрразведкой, но и разведкой.
— Как скоро мы поедем? — спросила Ларсон.
— Сейчас же, сию минуту. Машина внизу. Боюсь, как бы мы с вами не опоздали к началу первого акта.
— Я сейчас спущусь, оберштурмфюрер. Один момент.
— Я жду вас. — Дойблер вышел. Астрид выглянула в окно. У подъезда стояла «опель-олимпия».
Какая заботливость. Нет, он все еще не доверяет ей!
В Ростове ли Олечка? Как она соскучилась по ней! Какая ужасная вещь — война! Человек должен подавлять естественные свои чувства, желания! Вот она не должна желать встречи с дочерью. Если Оленьку с Марией Пелагеевной не эвакуировали, если они в Ростове, как это усложнит всю ее жизнь! Быть во вражеском стане одной, отвечать за себя или постоянно думать еще и о дочери!
Дойблер нетерпеливо прохаживался возле машины.