В конце была приписка: «Если будете в Москве, зайдите ко мне».
Как не проживает? Я точно записал его домашний адрес! Я решил немедленно ехать в Москву.
На вокзал меня провожала Юля. Она специально приехала из Таганрога.
— Может, и мне с тобой поехать?
— А что это даст? Сиди. Жди. Я позвоню тебе из Москвы.
Тихон Иванович встретил меня, как старого знакомого.
— Ну, садитесь, аника-воин…
— Тихон Иванович, как же так — не проживает? — не утерпел я, хотелось сразу перейти к главному. — Я ведь был там…
— Я же предупреждал вас, что у них есть тысячи уловок, с помощью которых они уходят от подобных дел.
— Но почему? Я знаю, конечно, что в Западной Германии на сегодняшний день проживает только бывших эсэсовцев более полумиллиона. Но там же есть и другие немцы. Я встречался с ними.
— Есть, конечно, и другие, — согласился Тихон Иванович. — Но в аппарате юстиции, в прокуратуре, в полиции много «стариков». И большинство из них работало в этих же органах еще при Гитлере. Многие занимались такими же делами, как ваш Готтш.
— Но, в конце концов, это просто наглость — ответить «не проживает»!..
— А он действительно там сейчас не проживает. В этом можно не сомневаться. Они же не пишут, что он «испарился». Они сообщают, что по данному адресу Готтш в настоящее время не проживает, но что они готовы разыскать его, объявить розыск. Но для этого им нужны материалы, которые могли бы послужить поводом для того, чтобы отдать соответствующее распоряжение. Я запросил наши органы в Ростове и Таганроге. Кое-что они мне подослали. Но, к сожалению, это не приказы, подписанные Готтшем. Это только письма советских людей из гестаповской тюрьмы. Хотите взглянуть? — Тихон Иванович протянул мне несколько пожелтевших от времени листов бумаги.
Я люблю свою семью: мою Лялечку-доченьку, Марусю-жену, Володю-сына.
На мне нет никакой вины. Я виноват только в том, что я — советский человек.
Я и мои товарищи уходили из города последними. Уходили морем, так как дорога на Ростов была уже перерезана.
Наш катер потопили, нас расстреливали с берега немецкие танки, которые вышли на косогор возле маяка. Тех, кто живыми выбрались на берег, схватили. Несколько человек тут же расстреляли, остальных отправили в гестапо.
Я знаю, что меня тоже расстреляют.
Маруся, надеюсь, что это мое письмо дойдет до тебя. Будет трудно, обращайся к товарищам. Ты знаешь, к кому.
Детей воспитывай в духе беззаветной преданности Родине, партии Ленина.
Вырастет Лялечка, расскажи ей обо мне.
Целую тебя крепко.
Обнимаю и целую тебя, мой сын. Ты уже большой. Ты должен быть теперь опорой матери. И знай: я верю, что ты будешь настоящим человеком.
Я Коля Петренко. Меня схватили возле Бессергеновки, куда я шел, чтобы поменять вещи на продукты. Избили. Привели во вторую школу, где теперь гестапо. А здесь допросы с пристрастием: резиновые дубинки, какая-то адская машина — пытают током. Особенно зверствует Гот. Есть тут такой. Молодой. Голубоглазый. Пытается выбить из меня показания, будто я связной. А какой я связной?
Гот спросил меня: «Комсомолец?» Я ответил: «Да». Все равно они меня отсюда не выпустят. В свое время я не вступил в комсомол. А жаль.
Если кто найдет эту записку, передайте моей маме, Петренко Аграфене Сидоровне, что мы никогда больше не увидимся.
Мои дорогие! Это, наверно, мое последнее письмо.
Милая Шура, что можно еще сделать, находясь в тюрьме? Кругом крепкие стены, запоры, усиленная охрана. Кругом — враги! И все-таки они боятся меня. Боятся моего народа, боятся нашей Правды!
Со мной вчера долго «беседовал» следователь. Фамилия его, кажется, Готтш. Он — «психолог». Ему интересно было знать, о чем думает человек перед смертью.
Мы долго «беседовали». На этот раз меня не били, не пытали. И вот на лице этого Готтша, Бога (ведь по-немецки Готт — это Бог) я прочитал страх. «Бог» боялся меня, смертного человека, безоружного, которого по его приказанию завтра расстреляют. Вот какова сила нашей Правды!