Мои дорогие Катенька и Петя!
Я делал все, чтобы вы стали настоящими патриотами нашей любимой Родины. Будьте ими. Вырастете, не забывайте своего папу.
Прощайте, мои милые детки.
Шура, передач мне больше не носи. Не отрывай от себя и детей. Мне это уже не нужно. Пойми это и не горюй. Ты должна взять себя в руки. Ради детей. Это мой последний наказ.
— Вам нехорошо? Может, валидол? — спросил Тихон Иванович.
— Ничего… Сейчас пройдет… Простите, не могу больше читать… Дайте сигарету, если есть.
Тихон Иванович протянул мне пачку сигарет и зажигалку.
— Вам не надо было открываться, — неожиданно сказал он. — Вы все-таки вспугнули его.
— Вспугнул?
— Ну, конечно. Раз он съехал с квартиры, значит, вспугнули…
— Но он совсем не был похож на перепуганного человека… Он вел себя так нагло…
— Это еще ничего не значит. Из страха тоже ведут себя нагло.
— Так что ж будем теперь делать, Тихон Иванович?
— После вашего отъезда я перечитал книгу Юлиуса Мадера. И запросил Берлин. Мой коллега в Берлине геноссе Шмидт сообщил, что они тоже пытались предъявить Готтшу обвинение в связи с изготовлением фальшивых денег и убийством заключенных. Кельн ответил им, что Готтш руководил группой, которая изготавливала деньги. Но эта группа не имела никакого отношения к смерти заключенных. А что касается денег, то знаете, что они ответили?
— Что?
— Это дело юрисдикции тех государств, против которых была направлена диверсия, то есть Англии и Америки. А Англия и Америка таким, как Готтш, обвинений не предъявляет…
— Но что-то надо делать, Тихон Иванович.
— Я обещаю, что приложу все свое старание. Но знаете, у меня сейчас мелькнула такая мысль: почему бы вам не написать повесть обо всем этом?
— Я собираюсь это сделать, но что это даст?
— Конечно, если вы напишите просто повесть, где… как это у вас говорится… будут действовать «типические характеры в типических обстоятельствах», то для разрешения нашего с вами дела, для наказания Готтша это ничего не даст. Но если вы сохраните документальную основу, назовете точно место действия, вернее, место преступления, подлинные фамилии убийцы и жертв, бюро, где он работал, а может, и работает?.. Вы, кстати, знаете, как оно точно называется?
— Нет… Лааф мне объяснил, что это что-то вроде маклерской конторы по продаже недвижимого имущества…
— А адрес Лаафа у вас есть? Вы знаете, куда ему можно написать?
— Нет, адреса Лаафа у меня нет… Я же не думал…
Тихон Иванович улыбнулся своей мягкой улыбкой:
— Следователь из вас, конечно, не получился бы, — сказал он не без укоризны.
— Но разве повесть может служить обвинительным заключением?
— Нет, конечно… Но что такое суд? Это прежде всего гласность! Преступники — и уголовники, и политические в особенности — боятся гласности. Ваша повесть будет своеобразной обвинительной речью. Ее услышат десятки тысяч людей… Это будет, если хотите, ваш приговор по делу Готтша.
Всю дорогу от Москвы до Ростова я думал об этом разговоре. Прежде у меня была мысль написать просто повесть. Рассказать о любви Спирки и Юли… Потом — арест Спирки! Как его допрашивали, пытали? Его последние часы. Казнь… Но всего этого я не видел. Не знал. Конечно, всегда в таких случаях на помощь приходит воображение. Но тогда нужно уходить от конкретных имен и фамилий. Будет еще одна повесть о войне. А цель у меня другая. Спирка не дожил, не долюбил, не успел обзавестись детьми. Нет на земле даже его могилы. Пройдет еще какое-то время, и уйдут из жизни те, кто знал его. А то, что я напишу, будет ему своеобразным памятником…
И еще Готтш! Я должен с ним рассчитаться! За Спирку. За всех.
Я лежал на верхней полке и под стук колес думал обо всем этом. У меня, грубо говоря, уже чесались руки. Пишущие знают, что это такое… Мне не терпелось сесть за письменный стол, за чистый лист бумаги. Но я все еще колебался: а может, все-таки написать просто повесть на этом материале?
Но вот легли на бумагу первые строчки, первые абзацы… Это как камертон. По ним настраивается вся вещь. Строки были скупыми, репортажными. Это были строки из протокола, из обвинительного заключения. Это были строки из приговора.