— Да вы настоящий большевистский агитатор! — воскликнул эсэсовец.
Астрид усмехнулась:
— Нет, господин Дойблер. Русские агитаторы совсем на меня не похожи. Я просто «специалист по русским делам», как вы меня называете. Задумайтесь над историей христианства, — продолжала Астрид. — «Не убий, не укради, возлюби ближнего своего…» Ни «фольксвагена», ни домика… а идеи христианства существуют две тысячи лет.
— Ну, хорошо, фрау Ларсон. Допустим, в чем-то вы правы. Но ведь большевики не признают и бога. Не признают религии. Ни домика, ни «фольксвагена», ни бога, ни религии! На чем же держится их власть?
— У них своя религия, которую нам трудно понять.
Впереди на дороге показался пост фельджандармерии. Фельдфебель с подковообразной бляхой на груди поднял жезл с маленьким кругом на конце, в центре которого была буква «Н».
Узнав Дойблера, фельдфебель в нацистском приветствии выбросил руку.
— Дальше нельзя, оберштурмфюрер! Опасно. Наши войска еще не вошли в город.
Дойблер вылез из кабины размять ноги. Следом за ним выбралась Астрид. Со стороны Ростова слышалась канонада.
— Что ж, придется подождать, — сказал Дойблер. — По крайней мере, мы не опоздали.
Вскоре к контрольно-пропускному пункту подошел бронетранспортер. В нем сидели люди Дойблера, эсэсовцы из Службы Безопасности.
Оберштурмфюрер направился к бронетранспортеру. Из него выпрыгнул младший офицер. Дойблер о чем-то с ним поговорил. Вернувшись, сказал Астрид:
— Забирайтесь в машину. Простудитесь. Можете прилечь на заднем сиденье. Как только наши войска войдут в город, нам сообщат по рации.
Шофер Дойблера Пауль достал термос, развернул пакет с бутербродами.
— Хотите перекусить, фрау?
Он налил ей в бумажный стаканчик кофе и протянул бутерброд — два тоненьких ломтика хлеба с куриным паштетом.
Ларсон поблагодарила.
— Может, выпьете шнапса? — предложил Пауль.
— После шнапса захочется спать.
— Ну и поспите. Неизвестно, когда мы двинемся и будем ли спать сегодня ночью?
После спиртного действительно стало клонить ко сну. Ларсон, подняв воротник, согревшись, задремала.
— Ауфштеен!
Было совсем темно. Дойблер открыл дверцу, намереваясь сесть. Астрид поднялась, освобождая место эсэсовцу.
— Поехали, — сказал он Паулю.
Над Ростовом стояло зарево. Местами оно было ярко-багровым.
С зажженными фарами впереди пошел бронетранспортер, а уже за ним — «опель-олимпия».
Со стороны Таганрогского шоссе они въехали в город. Дома по обеим сторонам горели. Особенно сильно горело большое здание на Буденновском проспекте. Это была обувная фабрика имени Микояна.
— Как нам проехать к управлению НКВД? — спросил Дойблер. — Я, надеюсь, вы знаете, где оно находится?
— Конечно. Ведь именно туда я ходила отмечаться каждую неделю.
Перед улицей Энгельса Ларсон сказала, что нужно повернуть направо. Шофер просигналил светом бронетранспортеру. Тот остановился. Легковая машина объехала его и теперь шла впереди.
— Это здесь, — сказала Астрид.
У здания управления, на углу Халтуринского и Энгельса, они остановились…
Дойблер вылез из машины и сделал знак рукой. Из бронетранспортера выскочило шестеро эсэсовцев. По приказанию Дойблера они стали у входов в областное управление НКВД и в областное управление милиции.
— Теперь, покажите, как проехать к областному и городскому партийным комитетам.
У обкома и горкома Дойблер также выставил часовых. Его люди взяли под охрану также здания штаба Северо-Кавказского военного округа и банка.
— Теперь, когда со служебными делами покончили, можно заняться и личными. Едем к вам. Надеюсь, с вашей дочерью все в порядке.
Они выехали на Пушкинскую. Несколько домов здесь тоже дымилось.
Дом, где жила Ларсон, был темным и казался всеми покинутым.
— Я провожу вас, — сказал Дойблер.
Они поднялись на второй этаж. Звонок, конечно, не работал. Астрид постучала в дверь. Никто не отозвался. Тогда она открыла дверь своим ключом. Дойблер зажег фонарик. В квартире было тихо.
Ларсон почувствовала, что ее трясет, как от озноба. Она быстро прошла в детскую. Следом за ней поспешил Дойблер. В детской — никого. Кроватка не разобрана. Она опустилась на стул и заплакала.
Дойблер прошелся по квартире, освещая путь фонариком.
Вернулся и протянул Астрид записку.
— Это я нашел на столе.
Ларсон сразу узнала почерк Марии Пелагеевны.