Нейман сначала хотел было, чтобы Ларсон осталась с ним в Мариуполе. Но Астрид удалось убедить майора в том, что она будет полезнее в Таганроге. Нейман посылал в Таганрог своего заместителя, который только что прибыл на Восточный фронт и совершенно не знал обстановки. Урбан тоже просил Неймана отпустить Ларсон. «Без фрау Ларсон нам просто не обойтись». Их неожиданно поддержал доктор Оберлендер. Это все решило: Ларсон выехала с тремя командами хозяйственного отдела в Таганрог.
Новый начальник Ларсон гауптман Макс Леман был шестидесятидвухлетним добровольцем. Его возраст не подлежал мобилизации.
Леман представлял свой поступок как высокий патриотический порыв. Он любил с подробностями рассказывать, как ходил по инстанциям и, наконец, дошел до самых высоких. При этом престарелый гауптман намекал, что дошел чуть ли не до самого фюрера. «Наконец бездушные чиновники поняли, что ариец не имеет возраста, когда речь идет о службе фатерлянду. И вот я — здесь!..»
Хотя шестидесятидвухлетний вояка старался молодиться, подкрашивал волосы и, как казалось Астрид, даже румянил щеки, вид у него был потрепанный. Ему можно было дать даже больше, чем было на самом деле. Цвет лица свидетельствовал о нездоровых желудке и печени.
Мало-помалу Ларсон становились понятными истинные мотивы, заставившие шестидесятидвухлетнего «добровольца» отправиться на Восточный фронт.
У Лемана был небольшой кирпичный завод. После начала войны его закрыли, как и многие другие мелкие предприятия, не работающие на войну. Часть рабочих призвали в армию, других по распоряжению «Трудового фронта» направили на военные заводы. Леман остался не у дел. Проводить все дни и ночи со сварливой женой — скучно. Кроме несносного характера, супруга страдала еще дикой ревностью. Каждая поездка Лемана в Берлин, к «друзьям», вызывала у нее приступы бешенства. Говоря о своих «друзьях» в Берлине, Леман намекал, что среди друзей были и особы женского пола. В том, что это старый фат, можно было не сомневаться. Он пытался было поволочиться и за Ларсон, но Астрид очень быстро сумела отвадить старого ловеласа. Она ему просто сказала, когда он попытался перейти границы приличия, что если об этом узнает генерал Макензен, то… И это сразу охладило «любовный» пыл Лемана. Однако он быстро нашел утешение. Завел экономку. Она была из фольксдойчей. На вид довольно моложава, лет сорока, статная, с высокой грудью.
Таким образом, вермахт дал Леману все, к чему он стремился: он был достаточно далеко от своей сварливой жены. Никто здесь не мешал ему заниматься интрижками. Кроме того, его прямо распирало от гордости, что на нем снова офицерский мундир армии, покорившей всю Европу. Вместо одного захудалого кирпичного завода под его началом в Таганроге оказалось около сорока промышленных предприятий — больших и малых.
По природе своей он был бездельником. Леман признался Ларсон, что никогда не занимался своим заводиком. «Но мой управляющий был чистое золото».
После того как в доме Лемана появилась экономка, с Ларсон у него установились «хорошие деловые отношения». Именно при Лемане авторитет фрау Ларсон возрос не только среди офицеров хозяйственного отдела, но и среди служащих бургомистерства, в русской полиции и других учреждениях, сотрудничавших с немцами.
В Таганроге снова объявился Монаков, с которым говорил Урбан. Когда немцы бежали из города, он бежал вместе с ними. Но вернулся вермахт, вернулся и Монаков.
Урбан, как и договорились, направил его к фрау Астрид.
К Ларсон зашел чернявый, еще довольно молодой мужчина в шубе, похоже, с чужого плеча и с лакейской покорностью снял меховую шапку.
Ларсон выслушала его сбивчивый рассказ о том, как он, «рискуя жизнью», не выполнил приказа большевиков, не взорвал мельницу, чтобы сохранить ее «для победоносной германской армии, которая пришла освободить Россию от большевиков». Он надеется, что Германия по достоинству оценит его «геройский поступок».
— Как вы добились того, чтобы мельница не взорвалась?
— Я вытащил детонатор.
— Вам знакомо подрывное дело?
— Немножко.
— Откуда? — спросила Ларсон.
— Видите ли, фрау Ларсон, когда я служил, когда меня призвали в армию…
— Вы служили в Красной Армии? — перебила Ларсон.
— Где же еще? Другой-то не было, — как бы оправдывался Монаков. — У большевиков было так: не хочешь, а будешь служить.
— Я все-таки не пойму, какую награду вы хотели бы получить? — спросила Ларсон. — Вы работаете главным инженером. Это уже награда. Вы работали главным инженером при большевиках и, наверное, были членом партии.