— Водка или коньяк?
— Лучше водка.
Астрид прошла на кухню. Глотнула две таблетки аспирина и выпила сто граммов растительного масла. Этому научил ее Павел. На дипломатических приемах ему приходилось «поддерживать марку» — пить, как пьют русские, о чем известно во всем мире. А он как раз пить не любил и не умел — быстро хмелел. Вот и приходилось прибегать к испытанному средству — две таблетки аспирина и сто граммов растительного масла. Конечно, алкоголь нельзя полностью нейтрализовать, но возможности твои увеличиваются вдвое, а то и втрое.
Две рюмки водки на подносе и несколько бутербродов с черной икрой и ветчиной Астрид поставила на маленький столик в гостиной.
— Так пьют по-русски? — спросил Урбан.
— Не совсем так. По-русски пьют стаканами.
— Вы шутите, конечно?
— Нисколько.
— Нет, я слышал все эти легенды, как пьют русские.
— В основе всякой легенды лежит быль.
Астрид взяла рюмку, ту, что была поменьше, и выпила до дна. Одним духом. Матиас посмотрел на нее с чувством, похожим на восхищение. И тоже, подражая ей, опрокинул свою рюмку в рот.
— Такое ощущение, будто глотнул огня, — выдавил он из себя.
— Вы заешьте, заешьте…
Лицо Матиаса через несколько минут покрылось румянцем.
— Как у вас блестят глаза, Астрид. Вот такую я хотел бы вас написать.
— Пьяную?
— Ну, какая же вы пьяная…
— Я очень долго не могла привыкнуть к водке, — призналась Астрид. — На Западе преувеличивают, когда говорят, что русские много пьют. Действительно, без водки у них не обходится ни один праздник. Но праздников у русских мало: Первое мая, Седьмое ноября и Новый год. Причем и на Первое мая, и на Седьмое ноября пьют только для аппетита. После демонстрации.
— А что это за праздник — Седьмое ноября?
— Годовщина Октябрьской революции.
— Октябрьская революция в ноябре?
— А вы разве не знали, что русский календарь до революции на тринадцать дней отличался от календаря европейского?
— Это для меня новость. И чем же это объяснялось?
— Я не знаю точно. Но с временами года старый календарь больше совпадал, чем общеевропейский.
— В России всё наособицу. Я понятия не имел, что железнодорожная колея у них значительно шире нашей. А это чем они объясняли?
— Тут причин много. В России, с ее бескрайними просторами, с ее бездорожьем, суровой зимой, обильными снегопадами — железные дороги до сих пор основной вид транспорта. В России, как говорил мне муж, самые мощные паровозы и самые тяжеловесные составы. Широкая колея дает хорошую остойчивость.
— Да, все здесь наособицу, — повторил Урбан. — Я часто вспоминаю Барлаха, его «Русский дневник».
— Барлаха?
— Да, Эрнста Барлаха. Какой великолепный художник! Вы его не знаете?
— Нет, почему же. Мне нравится его «Сомневающийся». Прекрасное лицо, полное мысли.
— Когда Барлах побывал в России, он записал в своем дневнике: «Здесь засела бронза!» И дальше. Не ручаюсь за точность, но примерно это было сказано так: я не нахожу надобности отрицать, что благодаря России пришел к пластическому изображению своих основных работ. Россия дала мне все образы. Но, по всей вероятности, дело не обошлось и без моего вклада.
— В гюстровском соборе я видела его «Висящего ангела», — сказала Астрид.
— Его скульптуры — чудо: «Зябнущая старуха», «Хохочущая старуха», «Верящий»! Кстати, только в России я увидел, как старость может быть благородна, — признался Урбан. — В русских деревнях, у русских старух и стариков удивительно благородные, житейски мудрые лица. А помните «Верящего»?
— Да. Он совсем не похож на… ну, скажем, господина Дойблера, — съязвила Астрид.
— Дойблера! Эту свинью? Разве свинья может быть верующей. — Так резко о своих сослуживцах Урбан еще никогда не говорил. Неужели на него подействовала рюмка водки? Вот и Павел, бывало, выпьет рюмку…
— Вы меня не слушаете, Астрид?
— Почему же, слушаю. Водка придала вам храбрости.
— Вы считаете меня трусом?
— Нет, Матиас, нет! Напротив, я считаю, что вы неосторожны. Вы не только мне говорите вещи, которые, возможно, не следовало бы говорить.
— Язык — враг мой. И действительно, спиртное плохо на меня действует, поэтому я стараюсь не пить.
— Тогда обещайте сегодня меня слушаться.
— Обещаю.
Петровская была расчищена от снега. К офицерскому казино, к парку, его центральному входу то и дело подъезжали машины: черные «мерседесы» и пятнистые «БМВ», «опели шестерки», «олимпии», «кадеты» фронтовых командиров, выкрашенные в белый, камуфляжный цвет. Машины притормаживали у входа. Из них выбирались офицеры разных родов войск в сопровождении адъютантов или младших офицеров, которых они осчастливили и взяли с собой на новогодний бал.