— Я надеюсь, вы не стали говорить, что это беззаконие?
— Нет, конечно. Но мне кажется, мы поняли друг друга. Я когда-то жалел, что у нас с Леа не было детей. А сейчас — нет! Если мы проиграем эту войну, наш народ, все мы — и наши дети и внуки — должны будут расплачиваться дорогой ценой.
Астрид промолчала.
— Возьмите цыган, — продолжал Урбан. — В чем эта нация провинилась перед нами, немцами? Если Гитлер считает, что евреи неправомерно захватили ключевые позиции в экономике, науке, искусстве, что само по себе тоже является абсурдом, то что можно инкриминировать цыганам? Отто Панкок любил цыган. Он считал их людьми, для которых свобода дороже всего. Людьми, которые не пошли в рабство цивилизации! А ведь мы преследуем их наравне с евреями. За все это рано или поздно придется расплачиваться.
— Вы опять мрачно настроены, Матиас.
На всех фронтах установилось относительное затишье. Немецкие газеты больше писали о подвигах в летнюю кампанию и довольно много места уделяли материалам с азиатского театра военных действий. Союзник Германии Япония, судя по газетам, одерживала на всех фронтах решающие победы. Действительно, факты говорили о том, что японская армия заняла огромные территории в Китае, Индонезии и других районах Тихоокеанского бассейна.
Русская газета «Новое слово» тоже захлебывалась от восторга, от побед немецкой армии в летнюю кампанию и от успехов японцев. Была помещена фотография полузатопленного линкора «Марат», подвергшегося успешной атаке немецких люфтваффе. В редакционной статье прямо говорилось о том, что «меч, выкованный в железных кузницах великой Германии, в ближайшее время навсегда сокрушит богопротивный режим большевизма, и для России наступит новая эра». Однако как узнала Астрид от Урбана, редактор «Нового слова» получил от своих хозяев нагоняй. Ни о какой новой эре для России говорить не следует. Этот разговор преждевременен. Русские еще должны заслужить право на благосклонность великой Германии.
Именно в это время о Ларсон вспомнил оберштурмфюрер Дойблер. Он пришел к ней домой, принес коробку конфет, и Астрид не могла сначала понять, как понимать его визит? Как продолжение неуклюжего ухаживания, которое он предпринял на новогоднем балу, или его привели к ней какие-то дела?
— Не найдется ли у вас чего-нибудь выпить?
Астрид отметила, что он снова перешел с ней на «вы».
У Ларсон был коньяк и бенедиктин. Дойблер с удовольствием выпил рюмку коньяка, закурил без разрешения и спросил:
— Вы помните о нашем разговоре на новогоднем балу?
— Что вы имеете в виду?
— Я дал вам время на обдумывание. Я хочу услышать ответ: согласны ли вы работать со мной?
— Я считала, что ваше предложение просто шутка.
— С такими вещами не шутят, фрау Ларсон. — Дойблер снова принял менторский тон, которым говорил с ней в первые дни знакомства.
— Прежде чем что-то определенное ответить вам, я должна хотя бы в общих чертах узнать, что вы от меня хотите?
— Вы должны будете давать мне информацию о некоторых людях, которые меня интересуют.
— Я знаю этих людей?
— Да. Больше того, вы пользуетесь их довернем.
— Значит, это люди нашего круга? Это немцы? Но я как-то не привыкла шпионить за своими друзьями.
— Урбан? — спросил с ехидцей Дойблер.
— Хотя бы Урбан.
— Ваш Урбан меня не интересует. Это — болтун. Но для рейха он опасности не представляет.
— Но у меня не так много друзей среди немцев.
— Я хочу, чтобы вы занялись русскими.
— Русскими? — насторожилась Астрид.
— Да, русскими.
— Но я не пользуюсь у них никаким доверием и не могу пользоваться, так как служу Германии.