— Меня интересуют русские, которые сотрудничают с нами, немцами. Я знаю, что у вас много приятелей в русском бургомистерстве и даже в полиции есть знакомые.
— Вы подозреваете их, оберштурмфюрер?
— Подозреваю — не то слово. Я хочу знать их мысли, разговоры. Словом, чем они дышат. Вы ведь слывете среди них монархисткой.
«Он знает и это», — подумала Астрид. Она действительно при контактах, при деловых встречах с чиновниками бургомистерства, русской полиции, с руководящими работниками промышленных предприятий по-прежнему держалась линии, занятой с самого начала: она принадлежит к германской расе, но в национал-социализме разбирается слабо, а Россия без царя не может.
— Я, право, не знаю, получится что-либо у меня?..
— Получится.
— Давайте попробуем, — как бы все еще в нерешительности проговорила Ларсон.
— Я предупрежу майора Неймана, распоряжусь, чтобы при каждой оказии он посылал вас с поручениями в русские службы.
— Хорошо, — согласилась Ларсон.
— Кроме того, — продолжал Дойблер. — Вы пойдете к доктору и возьмете направление в водолечебницу Гордона.
— Но я пока не жалуюсь на здоровье, — робко заметила Астрид.
— Это не имеет значения. Доктор пропишет вам хвойные ванны или еще что-нибудь для укрепления нервной системы. Она ведь у вас расшатана?
— Ну, я бы этого не сказала. Конечно, война, переживания…
— Вот именно. Война. Переживания… Так и скажете доктору Хоферу.
— Это, кажется, начальник санитарной службы 111-й дивизии?
— Да.
— Хорошо. Я сделаю это в ближайшее время.
— У вас в «Самопомощи» был тринадцатый номер. Пусть он и останется, — сказал Дойблер.
— И что же я должна делать в лечебнице? — спросила Астрид.
— Лечебница обслуживает военнослужащих вермахта и русских, сотрудничающих с нами. Подавляющее большинство русских пациентов так же здоровы, как мы с вами. Вот они меня и интересуют. Меня интересует всё: с кем они встречаются, что говорят о немецкой армии, о положении на фронте? Какой видят Россию будущего. «Новое слово» уже высказалось довольно откровенно по этому поводу. Цензор, который контролирует газету, получил строгий выговор. Мы не для того пришли в Россию, чтобы для русских началась новая эра, как выразился редактор газеты. У русского государства нет будущего. Эти земли будут колонизированы. Немецкие поселения на ней будут подобны орденам крестоносцев. Военно-хозяйственные городки соединят хорошие дороги. Они покроют, пронизают страну, как человеческое тело пронизывает кровеносная система. Россия будет для нас служить тем, чем Индия до сих пор служила Англии.
— Служила? — переспросила Астрид. — Но она и продолжает служить.
— Временно. Мы поделим Индию с японцами.
— С японцами? Но ведь до Индии так далеко!
— Для нашей армии не существует непреодолимых расстояний. За летнюю кампанию вермахт покрыл примерно половину расстояния до Индии. Следующим летом мы возьмем Кавказ, выйдем к Каспийскому морю, захватим Ирак, Иран и выйдем к границам Индии.
— Грандиозные планы, — сказала Астрид.
— Да, планы у нас грандиозные, — с некоторой торжественностью проговорил Дойблер. — Разумеется, я все это говорю вам доверительно, как женщине германской расы. Мы собираемся часть поселений в России предоставить представителям германской расы — немцам-фламандцам, шведам, голландцам, а также фольксдойчам. Так что, фрау Ларсон, если захотите, вы сможете остаться в России. Правда, шведы пока еще не заслужили такого благородного жеста нашего фюрера. Говорят, ваш король любит копаться в земле, отыскивая в ней осколки античной цивилизации?
— Я бы просила не говорить так уничижительно о моем короле. Он действительно увлекается археологией. И, по-моему, это занятие заслуживает уважения. Или вы не согласны?
— Нет. Все-таки это не дело для мужчины. Вот и ваш Урбан занимается мазней, а своим непосредственным делом — спустя рукава.
— Урбан — художник. И художник хороший.
— Чепуха. Его «Русский мальчик» — сентиментальность.
— Откуда вы знаете про «Русского мальчика»?
— Я уже говорил вам, фрау Ларсон. Я — офицер контрразведки. Я знаю даже, что он пишет ваш портрет!
— Вы — опасный человек, Эрвин. — Астрид погрозила ему кокетливо пальцем, хотя в это время испытывала чувство, близкое к страху.
Но Дойблер эту игру принял за чистую монету.
— Астрид, — сказал он. — Теперь, когда мы договорились о главном, позвольте, я останусь у вас. Мы ведь не дети!..