— Что? — удивилась Ларсон. — Вы отдаете себе отчет?..
— Еще бы.
— Но это невозможно!
— Почему?
— Дойблер! Когда-то я объясняла вам, почему вышла замуж за русского. Сейчас я тоже хочу сказать прямо: я не люблю вас. А без любви…
— Но вам же не семнадцать лет! Вы — здоровая женщина, я — здоровый мужчина. Вы мне нравитесь. Вы — женщина чистокровной германской расы!
— А если бы я была русской?..
— Меня не интересуют русские. Говорят, у них общие жены? — неожиданно спросил Дойблер.
— Вам бы не следовало повторять эту чушь. Но я слышала, что фюрер рекомендует немецким женщинам как можно больше рожать детей от чистокровных арийцев. Причем брачные узы при этом совсем не обязательны.
— Да, это так. Фюрер высказывался в таком духе. Это нужно для нации. А то, что хорошо для нации, хорошо для каждого немца.
— В таком случае Германия превратится в огромный бордель.
— Астрид, вы злоупотребляете моим расположением к вам. Я запрещаю говорить в подобном духе.
— Хорошо. Но и я не хотела бы слышать от вас предложений, подобных тем, которое услышала сегодня. Я — не самка. Я — женщина. Я — человек! К тому же мне нравится Урбан, — заявила вдруг Ларсон.
— Этот мазила?! Какой у вас вкус!
— Почему вы называете его мазилой? Вы что-нибудь понимаете в живописи?
— Все художники — мазилы.
— Осторожно, Дойблер! Фюрер тоже был художником. И я слышала, у него есть намерение, как только великие цели по обеспечению жизненного пространства для немецкой нации будут достигнуты, отойти от политики и вновь заняться живописью.
Оберштурмфюрер тотчас же сдался.
— Вы положили меня на обе лопатки. Не будем больше касаться щекотливых тем. Я буду заходить к вам по долгу службы.
— Но что я скажу Урбану?
— Почему вы должны давать ему объяснения? Ведь он не муж вам.
— Да, у нас нет брачного свидетельства, но это не меняет дела.
— Вы живете с ним?
— На такие вульгарные вопросы я не отвечаю.
— Но ведь мы должны где-то встречаться? Как я буду получать от вас информацию? К тому же у вас бывает не только Урбан. Но и этот интендант. Как его, Кёле, кажется?
— Мы с Кёле учились в одном университете.
— Я это знаю.
— Тогда и у нас с вами тоже должно быть что-то общее, не вызывающее ревности Урбана.
— Вы все-таки много носитесь с этим Урбаном. В конце концов, я был одним из первых офицеров немецкой армии, с которым вы познакомились.
— Который меня арестовал, — поправила Ларсон.
— Да, черт возьми. И от меня тогда зависела ваша жизнь. Только от меня! И я вам ее даровал! Разве этого мало, чтобы считать меня добрым знакомым, который время от времени навещает умную, красивую женщину. Мы так одиноки в этой дикой, богом забытой стране.
— И вы заговорили об одиночестве?
— Одиночество — удел избранных.
— Вы женаты, Эрвин? — неожиданно спросила Астрид.
— Женат. Но какое это имеет отношение к нашему разговору?
— Это хорошо, что вы — женаты. Я скажу об этом Урбану. Думаю, это его успокоит. Но я хотела бы, чтобы ваши визиты ко мне не были бы столь часты. Если позволите, я буду заходить к вам на службу, по мере того как у меня будет накапливаться информация. Ведь по делам службы мне иногда приходится бывать и в вашем доме.
— Хорошо. Договорились, — согласился Дойблер.
Когда Ларсон в очередной раз встретилась с Кёле, она во всех подробностях передала ему разговор с Дойблером.
— Значит, водолечебница Гордона, — задумчиво проговорил он. — Похоже, что они используют ее как явочную квартиру.
— Явочную квартиру?
— Ну, конечно. Не будут же их осведомители прямо приходить в гестапо или СД. В таких случаях выбирается какая-нибудь «нейтральная территория». Водолечебница подходящее место. Ведь Дойблер вам сказал: большинство русских, посещающих Гордона, так же здоровы, как и мы с вами?
— Да, он так сказал.
— Да. Там у них явочное место, — уже определеннее заметил Кёле.
— Но почему Дойблера интересуют русские, которые сотрудничают с вермахтом?
— Они не доверяют русским. Используют, но не доверяют. Кроме этого — такова уж у них система, — тотальная слежка друг за другом. Полевая жандармерия, абвер, гестапо, СД — все следят за всеми и друг за другом. Знаете, как когда-то было у Наполеона: за полицией Фуше следила полиция Савари. Я прошу вас, Астрид, если в разговоре с Дойблером он снова будет говорить обо мне, постарайтесь все запомнить. В нашем деле нет мелочей. Как он сказал: «Этот интендант, как его? Кёле?»