Глава шестая
В середине апреля Урбан получил отпуск и уехал в фатерлянд.
— Что привезти вам из Германии? — спросил он.
— Возвращайтесь поскорее, Матиас, мне будет не хватать вас.
Урбан взял ее руку и поцеловал.
— Большей радости вы не могли мне доставить. Я привезу краски. Теперь, когда эскизы выполнены, я примусь за главное.
В конце апреля в отпуск уехал Кёле.
— Они стараются сейчас как можно большее количество военнослужащих выпроводить в отпуск. Ведь близится лето — пора активных действий, когда отпуска будут сведены до минимума.
— Уехал Урбан, а теперь и вы уезжаете, — пожаловалась Астрид. — Мне будет очень одиноко.
— Время летит быстро, Астрид, я скоро вернусь.
Наступило Первое мая. Официально было объявлено, что национал-социалистская Германия отмечает Первое мая как праздник труда. Промышленные предприятия города в этот день не работали. Но, конечно, никаких демонстраций и шествий.
Все службы безопасности и русская полиция в эти дни были приведены, что называется, в полную боевую готовность. В этот день было сожжено несколько немецких машин, а в порту на башенном кране появился красный флаг. Сначала немцы не обратили на это особого внимания: основное поле флага национал-социалистской Германии тоже было красным. Только в середине белый круг со свастикой. Так как флаг трепетал под напорами морского бриза, не сразу можно было разглядеть, что поле его сплошь красное. Флаг, конечно, без труда сняли, но злоумышленников не нашли. Был наказан начальник охраны порта. Несколько подозреваемых арестовано. Поджигателей же почти всех выловили. Ими оказались подростки пятнадцати-шестнадцати лет. Всем им, конечно, грозила смертная казнь.
— Но они почти дети, — сказала Астрид Бергманну.
— Враги рейха не имеют возраста, — ответил гестаповец.
Сначала поджигателей хотели повесить на базарной площади. Но Рекнагель приказал расстрелять их в Петрушиной балке.
В одном из донесений, которые принес на перепечатку Бергманн, назывались пять фамилий коммунистов и «юде». Подписано было донесение псевдонимом — Серый.
Бергманн обещал за бумагами прийти на следующий день.
Ларсон несколько раньше ушла с работы. Под стелькой ее сапог лежал клочок бумаги с фамилиями и адресами людей, подлежащих аресту.
Как сообщить им? Идти самой? Это большой риск. Полина Георгиевна?.. Нет. Поймет ли она? Согласится ли?
Если бы был Кёле в Таганроге! Что делать? Оставить все как есть. Пусть этих пятерых убьют? Никто не узнает о том, что она могла им помочь и не помогла. Но она-то сама знает. Как она тогда будет жить дальше? Нет! Она должна что-то сделать! Но что?
Юра! — вдруг вспомнила Астрид. Юра Скутаревский. Ему можно доверять. Но поверит ли он ей? Что она скажет ему? Что ей известно, кто он? Не сочтет ли он это провокацией? Нет! Он не должен так подумать. Ведь он немного ее знает. Но ведь потом Скутаревскому сказали, что она искренне сотрудничает с немцами. Сумеет ли она его переубедить? И должна ли переубеждать? Но тем временем, пока она размышляет, время идет. А ночью их, наверное, возьмут.
Наступил комендантский час. У Ларсон был пропуск. Она вышла через парадную дверь. Петровская была пуста. Ни единой души.
Ларсон свернула в соседний двор и дворами прошла на Николаевскую. Уже у Банного спуска ей встретился патруль, но она была в форме, и ее не остановили.
Скутаревский жил в одном из домиков, которые лепились на склоне к морю. Заросли диких маслин касались ее лица, когда она спускалась по узкой тропинке.
Вот наконец и Юрин дом. Калитка на запоре. Астрид постучала. Залаял пес. Но никто не выходил. Она постучала снова. Пес еще яростнее залаял, стал рваться на цепи. Скрипнула дверь, и она услышала голос.
— Кто там?
— Мне нужен Скутаревский.
— Но кто вы? Сейчас комендантский час!
— Юра, пожалуйста, откройте.
— Замолчи, Каштан! — прикрикнул Юра.
Калитка со скрипом открылась.
— Вы? — удивился Скутаревский.