— Юра, мне надо поговорить с тобой. Но лучше бы не в доме.
— Вы? — снова повторил Скутаревский.
— Так где мы можем поговорить?
— Пойдемте в летнюю кухню.
Каштан снова было залаял, но Юра грозно прикрикнул на него, и пес замолчал, вильнув хвостом. В летней кухне было темно. Юра зажег лампу.
— У нас мало времени, Юра. У тебя найдется клочок бумаги и карандаш?
— Зачем?
— Ты должен кое-что записать.
— Что?
— Не надо лишних вопросов. Приноси бумагу и карандаш. Кто дома?
— Тетя.
— Не говори, кто я.
— Но она ведь слышала, что кто-то пришел.
— Скажи, что это товарищ или еще что-нибудь.
— Но почему я должен все это делать?
— Юра! Ты — комсомолец. А речь идет о спасении человеческих жизней. Это коммунисты. Ты готов рискнуть? Надо предупредить их. Завтра их, возможно, арестуют.
— И откуда вы знаете, что я — комсомолец?
— Юра! Сейчас не время выяснять отношения. Зачем бы я пришла к тебе в такой поздний час? Хочу сообщить фамилии людей, которым угрожает расстрел. Чтобы тебя испытать? Не смешно ли это?! Кому ты нужен? Ну, комсомолец… Комсомольцев в Таганроге — тысячи… Но ведь ты не говорил мне, что ты — комсомолец. А я это знаю! И знаю, что родители не в Донбассе. Твой отец — член партии. А сейчас смерть грозит таким же членам партии, как и твой отец.
Видно, эти слова убедили Скутаревского.
— Хорошо, — сказал он. — Давайте адреса и фамилии.
— Юра, ты, конечно, понимаешь, что это очень опасно. Но у меня не было другого выхода. Или эти люди погибнут, или мы попытаемся спасти их.
— А вы не знаете, что с моим отцом? Он на фронте?
— Этого я не знаю. Но попробую узнать. Только нужно время. И еще: что бы ни случилось, кто бы тебя ни спрашивал обо мне, ты не должен говорить о сегодняшнем визите. Мы действительно знакомы — ты был «квартирным агентом», но вот уже несколько месяцев мы не встречались.
— Я понимаю! Можете рассчитывать на меня и в другой раз.
— Надеюсь, другого раза не будет. Я не знаю даже, имею ли я право сегодня подвергать тебя такой опасности.
— О чем вы говорите, фрау Ларсон! Я был бы сейчас на фронте! А там стреляют каждый день. Каждый день! — повторил он. — Я обязательно сделаю то, что вы сказали. Если же что-то случится, я не выдам вас. Клянусь! Честное комсомольское!
— Будь осторожен, Юра. Этих людей надо предупредить утром. Иначе будет поздно!
— Если все сойдет благополучно, надо ли мне сообщить вам?
— Нет. Ко мне не приходи. Я сама обо всем узнаю. Все, Юра, удачи тебе.
Прошло несколько дней. В водолечебнице она встретилась с Бергманном. Он принес ей работу. В одном из донесений осведомителя снова значилось несколько фамилий людей, подлежащих аресту. И на этот раз донос был подписан — Серый. Но Ларсон показалось, что почерк другой. Это ее насторожило. Наверное, она не обратила бы внимания на почерк, если бы не занималась сличением почерков. Глаз у нее был уже натренирован. Один и тот же осведомитель, а почерк разный? Удалось ли Юре вовремя предупредить тех пятерых? Если он ушел и они ушли, то это может быть проверкой. «Проверкой!» — вспыхнуло в мозгу.
Надо идти к Юре! Но что она сможет узнать от него? Допустим, он успел их предупредить. Но успели ли они уйти? Поверили ли ему? Не пойман ли кто-нибудь из них на другой квартире или во время облавы, которые каждый день проходят в городе? Бергманн молчит. Ни слова. Будто ничего не случилось… Думай, думай, Астрид! Если бы был Кёле! Может, Юра почему-либо передумал. Испугался? Не пошел? Нет, это непохоже на него. Тут что-то не так. Надо выждать. Затаиться.
Во вторник Нейман послал Ларсон с нарядами к начальнику русской полиции Стояновскому. Обычно он был довольно сух с нею, малоразговорчив. На этот раз встретил ее приветливо. Распорядился подать чаю.
— Давно вы у нас не были, фрау Ларсон. А вы всё хорошеете. Даже грешно. Кругом война, страдания, а вы, как цветок.
— А какой же тут грех, господин Стояновский? И если уж вы сравнили меня с цветком, то будьте последовательны. Недавно с Герстелем, начальником команды, я ездила под Самбек. Там стреляют, рвутся снаряды, черные воронки, а рядом распускаются полевые цветы. Жизнь не останавливается оттого, что идет война…
— Да, жизнь идет. А вот отдельные жизни обрываются…
— У вас тяжелая работа.
— Работа тяжелая, фрау Ларсон. Это вы верно заметили. Работаешь, работаешь, а никто даже спасибо не скажет.
— Ну, почему же? Я не раз слышала о вас хорошие отзывы и от оберштурмфюрера Дойблера, и от обершарфюрера Бергманна.