— А что я такого сказала? — невинно спросила Астрид.
— Мы несколько отвлеклись. Что вы делали в Таганроге? Ведь поезд, в котором вы ехали, шел из Таганрога?
— Это пригородный поезд. Я ездила в деревню. Хотела достать продуктов.
— В Ростове голод?
— Не то что голод, но карточки почти не отовариваются.
— Вы работали где-нибудь?
— Да. Я работала в «Интуристе». Но как только началась война, никакой работы для меня не было. Нас «бросали» то на картошку, то на кукурузу, то на рытье окопов.
— Что значит — «бросали»?
— Это такое специфическое русское выражение. «Бросали» — значит, посылали на работу. На прорыв.
— Говорят, в революцию все комиссары и комиссарши ходили в кожаных тужурках. Это правда? — неожиданно спросил Дойблер.
— Уж не приняли ли меня ваши солдаты за комиссаршу? — вдруг, как бы догадавшись о чем-то, спросила Ларсон.
— Признаться, мне сначала так и доложили: с поезда сняли комиссаршу. Она — в кожаном пальто.
— Вот, оказывается, почему вы так заинтересовались мной.
— Вот именно, вот именно, фрау Ларсон. И завтра мы продолжим с вами разговор. Пока вас проводят в помещение, где вы сможете немного отдохнуть. Сами понимаете, это не отель. Это просто хата, как здесь говорят. Но на войне, как на войне.
Боже, как страшно! Ей было страшно, когда за ней по полю гналось это железное чудовище. Оно настигало ее, злобно дышало нагретым железом в затылок. Еще немного, и она упадет под гусеницы танка. Бежать дальше не было сил. Она остановилась. Как завороженная смотрела на движущийся на нее танк. В мгновение ока в сознании промелькнули лица Оленьки, Павла, мамы… «Убьют или раздавят?!»
Но танк остановился. Из люка вылез немец, спрыгнул на землю. Она поняла, что это была еще не смерть, а только ее посланец — весь в черном.
«Сейчас он достанет пистолет…» Но немец не достал оружия. Он смотрел на нее с вожделением. И вдруг страх уступил место другому чувству — негодованию! Когда немец заговорил с ней, она уже почти овладела своими чувствами.
Все началось не так, как намечалось. В Таганроге она не встретилась с нужным ей человеком. Три дня она прождала в гостинице, но никто не пришел. Обращаться к кому-либо она не могла. Не должна была. Даже в горком партии. Ждать дальше не имело смысла. По слухам, немцы прорвались к Федоровке. Не сегодня-завтра они могли взять Таганрог. Ничего не оставалось другого, как вернуться в Ростов, к тем, кто ее послал. Но она уже не сумела вернуться.
Что будет дальше? Она получила отсрочку. До завтра.
Астрид осмотрела помещение, куда ее привели. Это был флигель под соломенной крышей, с глиняными полами. В углу — деревянная лежанка. Грубо сколоченный стол у окна. Небольшие сенцы. На лавке ведро с водой. Наверное, этот флигель служил хозяевам летней кухней.
Когда Ларсон в сопровождении охранника вышла из комнаты, которую занимал Дойблер, ее встретила немка в военной форме.
— Снимите пальто! — приказала она.
— Я арестована?
— Снимите пальто, — повторила эсэсовка.
Ларсон сняла пальто. Немка ловко и проворно обшарила ее, потом принялась за пальто — карманы, подкладка, воротник.
— Возьмите. Можете идти.
И вот она в запертом флигеле. У окна часовой. Темнота. Нет ни свечки, ни спичек. В небольшое оконце едва проникает тусклый свет — в оконце не стекло, а слюда. Лежанка жесткая, на ней какое-то тряпье. Из него Астрид соорудила что-то вроде подушки.
Какие превратности судьбы! Думала ли она, девочка, родившаяся в Стокгольме, в обеспеченной семье, что когда-нибудь очутится здесь. А завтра. Может быть, ее жизнь оборвется на окраине неизвестного ей села…
Но у немцев нет компрометирующих ее материалов. Ничего не должно быть! Все, что она говорила, правда. Или почти все. И все-таки как страшно умирать в безвестности, когда вокруг ни одного близкого человека. Она вспомнила последний разговор с майором госбезопасности. Он сказал тогда:
— Вы можете еще отказаться.
— Нет, я решила твердо, — ответила она.
— Тогда вы должны быть готовы ко всему.
Ко всему. Какой смысл вкладывал он в свои слова? Наверное, и вот этот: умереть безвестной. И никто не узнает, как ты умер, — достойно или нет. Но почему она думает о смерти? Конечно, она под замком. Но у них ничего нет! — еще раз сказала она себе.
На другой день Астрид проснулась с головной болью. Запотевшее окно было все в дождевых каплях. У нее не было с собой ни расчески, ни мыла. Она вышла в сенцы и стала стучать в дверь.
— Долго будут держать меня здесь? У меня нет гребня, мыла.