— Вот ваш выпуск. Внимательно посмотрите фотографию и назовите фамилии своих сокурсников.
— Боюсь, что всех не назову.
Оберлендер все еще держал фотографию в руках. Не торопился передать ее.
— Вы что, не помните своих сокурсников?
— Прошло десять лет. Немалый срок. Какие-то имена могли и забыться.
— Но ведь Кёле вы помните?
«Кёле! Что он знает о Кёле? Почему он вспомнил Кёле?»
— Что же вы молчите, фрау Ларсон?
— Кёле я не знала. Мы учились на разных курсах. Он уже заканчивал университет, я же только поступила.
Оберлендер протянул наконец фотографию Астрид. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: фотография — липа.
— Это не наша группа. — Ларсон почувствовала себя увереннее. Оберлендер шел вслепую.
— Вам знакомы эти фамилии? — Оберлендер перечислил фамилии тех пятерых, которых она спасла с помощью Юры.
«Юра? Он? Не торопись с выводами!»
— Эти фамилии мне не знакомы.
— Но вы же печатали Бергманну донесение, а в нем назывались эти фамилии.
«Бергманн? Что мог сказать ему о ней Бергманн?»
— Каждый день в разных бумагах перед моими глазами проходят десятки фамилий и, естественно, я не могу все запомнить. Сейчас, когда вы сказали «Бергманн», действительно, припоминаю, печатала по его просьбе, — подчеркнула Астрид, — кое-какие бумаги.
— А почему Бергманн обратился к вам с просьбой печатать сугубо секретные материалы?
— Бергманн не знает немецкой орфографии.
— Не знает орфографии?
— Да, представьте себе. Это легко проверить!
— Он вам платил?
— Конечно. Или вы думаете, что я стала бы делать сверхурочную работу ради его красивых глаз?
— Как вы предупредили этих пятерых? У вас есть сообщник?
— Не понимаю, о чем вы говорите?
— Не притворяйтесь, фрау Ларсон.
— Мне начинает надоедать этот разговор.
— А мне — нет. Вы не ответили на мой вопрос?
— По-моему, ответила. Я не понимаю, о чем вы говорите. Какое отношение я имею к людям, которые были указаны в донесении Бергманна?
— Этих людей предупредили, и они ушли. Пытались уйти. Двоих мы поймали. Они признались, что их предупредили.
— Ну, а я какое отношение имею к этому? И почему вы вспомнили об этом спустя столько времени?
— Вы все понимаете, и вам не уйти от прямого ответа. Вы помните эту историю, хотя действительно прошло уже немало времени. Сначала вы сделали вид, что не знаете этих фамилий и вообще ничего не помните, а теперь вы сознались!
— Может, вы назовете мне фамилию моего сообщника? — спросила Ларсон.
— Нет. Это вы мне его назовете!
«Он не знает. Они не схватили Юру!»
— Я вам ее не назову. Потому что никаких сообщников у меня нет и быть не может. И вы это знаете.
Оберлендер поднялся, подошел к двери, распахнул ее.
— Шульц. Отведите фрау Ларсон в камеру. Я даю вам последний шанс. Подумайте. Если вы чистосердечно во всем признаетесь, может быть, я смогу спасти вас от смерти. И еще один, последний вопрос: дом на Николаевской, 79, вам известен?
— Что это за дом?
— Я знаю все, фрау Ларсон! И только от вашего чистосердечного признания будет зависеть ваша жизнь!
В камере было сыро и душно. Оказывается, под зданием комендатуры располагались камеры предварительного заключения. Жесткий топчан с матрасом, набитым стружками. Стол и стул, привинченный к стене. Окно заделано решеткой.
Правильно ли она вела себя? Надо ли было ей сразу сказать, что ей известен дом на Николаевской, что она заходила туда? Да, наверное, надо было. Ведь на забывчивость тут не сошлешься. Да, она заходила в этот дом. Ну и что? Ей необходимо было выяснить, за что отдел должен платить по предъявленному счету. Правда, ее никто не посылал это выяснить. И все-таки надо наступать! Не обороняться! Теперь ясно, что ротмистр — человек Оберлендера.
Стояла уже глубокая ночь, а Астрид все еще ворочалась на жестком топчане. С улицы вдруг послышались выстрелы скорострельных немецких зенитных орудий, а уже потом стрекот мотора русского ночного бомбардировщика. Четыре взрыва последовали один за другим.
Вспыхнули прожекторы. В небе заструились трассирующие пули, кусочек неба был виден в желоб, пристроенный на окно. Еще какое-то время продолжалась стрельба, потом все стихло.
Спала она плохо. Робкий рассвет сочился в камеру.
Ей что-то снилось. Какие-то обрывки еще сохранила память. Но и они быстро таяли в мозгу, как утренний туман при появлении солнца. Но одно четко стояло в сознании: ей снился Дойблер. Дойблер? А не может ли она призвать его на выручку? Конечно, он строго-настрого наказал ей никому не говорить, что «завербовал» ее, но сейчас такой момент, когда выбирать не приходилось.